Читая эти строки, трудно предположить, что все это пришлось пережить десятилетней девочке. Сейчас она уже пенсионерка, имеющая детей и внуков. Зовут ее Корибская Нинель Васильевна (до замужества Куфтырева), родилась в 1930 году в городе на Неве. Это не просто воспоминания, а документы опаленной детской души, пережившей блокаду Ленинграда.И не стоит тут удивляться необычной зрелости суждений ребенка – дети в те годы, по понятным причинам, взрослели рано. В биографии девочки, награжденной медалью «За оборону Ленинграда» в 13 лет, кроме страшнейшего периода смерти, крови и горя, в дальнейшем вроде бы все было просто – жизнь, как говорится, сложилась. После войны, в 1950 году, с отличием закончила Первую акушерскую школу, три года спустя поступила на биологический факультет Ленинградского государственного университета. А потом до самой пенсии проработала в Военно-медицинской академии имени С. М. Кирова на кафедре эпидемиологии. Спустя годы Нинель Васильевна осознала, что выжила благодаря Божией милости, потому что ее мать воспитывала дочку по Божиим заповедям. И она, не зная ни одной молитвы, во время бомбежек лишь крестилась, прижимая к груди икону святой великомученицы Варвары. Впрочем, об этом лучше расскажут строки воспоминаний.

Десятилетняя Нинель пережила страшную блокаду

Лето в 1941 году было очень жаркое, да и осень не хотела отступать. Дни стояли солнечные, и как будто ничто не предвещало страшного горя. По радио сводки были печальные, но не устрашающие. Хотя были взяты Минск, Новгород и Псков, отовсюду звучало: «Наше дело правое, мы победим!»

10 сентября 1941 года, через два дня после начала блокады, бомбили Бадаевские склады. К тому времени мы уже знали о том, что разбомбили Петроградскую сторону, сгорели американские горки, был убит слон. Однако свидетелем этого я не была, поэтому за достоверность не отвечаю, а вот 10 сентября я запомнила на всю жизнь.

В этот день было солнечное, ясное небо. В 17 часов 30 минут, когда я подметала пол, вдруг услышала страшный гул. Подбежала к окну (окна были на последнем четвертом этаже и выходили на улицу) и увидела армаду самолетов, летящих низко и небыстро. Самолетов было очень много, и можно было ясно различить желто-белые кресты на их хвостах. Немцы летели как на параде, но очень низко. С нашей стороны не было ни одного самолета, ни одного выстрела.

В тот момент я находилась дома одна и в ужасе бросилась в бомбоубежище. Когда я выбежала на улицу, то увидела, что самолеты снизились и летели вдоль улицы через Обводный канал по направлению к Бадаевским складам. Там от самолетов отделялись контейнеры, лопасти которых перед землей распахивались, оттуда вылетали зажигательные бомбы и падали на Бадаевские склады, где хранилась огромная масса продовольствия. Бомб было так много, что издали они казались роем черных жирных мух. Когда я вбежала в бомбоубежище, то вспомнила, что забыла продовольственные карточки дома, и решила вернуться за ними. Выбежав на улицу, я ее не узнала, так как вокруг все было черным-черно с оранжевым отливом. А когда я вошла в комнату, мне показалось, что наступила ночь. Взяв карточки, я опять побежала в бомбоубежище и увидела, что на улице была все та же картина: из-за Обводного канала поднимался черный дым, и были видны всполохи огня – там горели наши хлеб, сахар, масло и другие продукты.

Тревоги воздушной так и не объявили, немецких самолетов больше видно не было, они улетели другим курсом. Но после этого дня нас стали бомбить ежедневно и помногу. Однажды тревогу объявляли восемнадцать раз за сутки: после прилета и бомбежек одних самолетов сразу прилетали другие.

В то время я еще периодически ходила в бомбоубежище, а мамуля уже была на боевом посту. Водителям не разрешалось покидать трамваи, несмотря на то что бомбы рвались совсем рядом. Остановки также запрещалось объявлять – это была борьба со шпионажем.

Так мы и жили. Нас бомбили так, что от Клинского проспекта до Обводного канала все дома были разбиты (это два квартала). Немец рвался в город. Там, где я сейчас живу, это улица Танкиста Хрустицкого, уже стояли фашисты. От Кировского завода до передовой было всего четыре километра; Нарвские ворота оказались пограничной зоной, и через них пропускали только по особым пропускам. Несмотря ни на что, Кировский завод продолжал работать. На заводе трудились женщины, старики и подростки, ремонтировали танки и другую технику.

7 октября был мой день рождения, мне исполнялось 11 лет. Мамуля, как всегда, позвала Анну Михайловну, Петьку Архангельского, моего нахального двоюродного брата, Лилю Базылину и Лиду Заверткину. В свое время моя бабуля из деревни из своего скудного довоенного пайка прислала в качестве гостинца толокно для своей любимой Нели, а тогда уже наступал голод. Мамуля испекла лепешки из толокна и знай всех угощать. Я понимала, что она не дело делает, сердилась, но молчала. И тут вдруг началась страшная бомбежка. Все выскочили на лестницу и стали внизу, в парадной, слушая, как свистят взрывы. Так мы отпраздновали мой день рождения.

До или после этого дня, точно не помню, но мы еще ходили в бомбоубежище и надеялись, что там можно спастись. Но однажды ночью дом, в котором оно находилось, закачался как карточный. Мы услышали ужасный взрыв, сразу стало темно, возникла паника. Утром, когда все стихло и мы выползли из бомбоубежища, то увидели кирпичную пыль. Наши парадная и квартира были абсолютно белые от извести с потолка и стен. Как мы потом выяснили, на соседнюю улицу (Бронницкая) упала бомба, и было разрушено несколько домов: один дом наполовину, а два других полностью. Все находившиеся в подвальном бомбоубежище люди погибли. К рассеченному наполовину дому было не подойти – всё сразу огородили. На последнем этаже было видно, что висел красный абажур, стояли печка и, по-моему, диван. Находившиеся напротив него дома дали огромные трещины от крыши до подвала, и у нас на улице наблюдалась такая же картина. После этого мы в бомбоубежище больше не ходили. Так там и осталась стоять моя любимая кроватка. Но внутри подвала все залило водой, и нам было не до нее.

Выдаваемые порции хлеба с каждым днем все уменьшались. К концу ноября его норма составляла 250 грамм рабочим и 125 грамм остальным людям, и за этим хлебом, в который добавлялись и несъедобные примеси, приходилось стоять огромную очередь. Хлеб привозили на санках вручную, его было катастрофически мало, и народ штурмом брал булочные. Счастливчиков, которым доставалась пайка хлеба, было немного, и у тех оголодавшие люди старались вырвать из рук полученный хлеб. У меня лично пыталась отобрать хлеб девочка из дома №6, которая была гораздо старше меня. Она настолько ослабла из-за голода, что я с ней справилась, и то она все-таки оторвала у моего куска хлеба корку. А по телевизору сегодня показывают кадры, как продавец, не торопясь, взвешивает хлеб и еще довесок кладет, а люди спокойно подходят и получают свою долю. Нормы по карточкам на крупу и другие продукты составляли 300 грамм в месяц на человека и были разделены на талончики по 20 грамм, но по этим карточкам в магазинах не отоваривали, так как никаких продуктов просто не было, хотя народ все время ждал в очередях. Зато на военных заводах можно было за талончик на 20 грамм крупы получить поварешку какой-нибудь бурды, иногда гороховой. В общем, лучше, чем ничего.

Еще в ноябре 1941 года, отстояв огромную очередь, был хоть какой-то шанс получить по хлебным карточкам свои несколько грамм в любой булочной. Общие продовольственные карточки были прикреплены к определенным магазинам. Наш дом прикрепили к Ворошиловскому продовольственному магазину на углу Бронницкой улицы и Загородного проспекта (его так называли из-за висевшего на стене магазина портрета Ворошилова), но продуктов в нем на самом деле не было. Хорошо, что я не сидела сложа руки, а бегала в поисках еды по всему городу, в основном по столовым предприятий.

20 ноября, как обычно, я отстояла в очереди за хлебом до позднего вечера, но его так и не получила. Возвращалась домой холодная, голодная, и вдруг бомбежка. Я прижалась к стене дома недалеко от Ворошиловского магазина (там тогда была аптека, которая, кстати, работала всю блокаду) и увидела, что на парашюте спускается осветительная бомба. Стало светло, ярче, чем в солнечный день, а затем раздался удар внутри Технологического института. Меня охватил ужас, но ничего не произошло, поэтому я потихоньку побрела дальше. Придя домой и забравшись в кровать, я услышала такой страшный взрыв, что чуть с нее не упала. Оказывается, это была бомба замедленного действия огромной силы. Как сейчас уже известно, в Технологическом институте изготовляли порох особого состава для «катюш» и затем отправляли его на «Большую землю». А тогда мы все удивлялись, что же фашисты нашли в мирном институте. Потом, когда бомбежки почти совсем прекратились, немец стал бить нас тяжелой артиллерией, массивным снарядом. В мой дом попало два снаряда, один не взорвался, а другой снес полдома напротив нашей квартиры, с четвертого до первого этажа.

В тот день мамули, как всегда, не было. Работала она по 12–14 часов в сутки, потом ехала через весь город или шла пешком (когда отключили электричество), немного сидела дома со мной, даже спала она сидя, не раздеваясь, – и снова шла на работу. Там сосед, также работавший в парке имени Коняшина, сказал ей, что в наш дом попал снаряд и разрушил его до первого этажа. Как мамуля потом мне рассказывала, она шла домой на ватных ногах, в голове у нее гудело, перед глазами все плыло. Страшнее всего для нее было повернуть за угол с Загородного проспекта на Серпуховскую улицу, где мы жили. Она не помнила, как повернула. Смотрит, а та часть дома, где находилась наша квартира, стоит, разрушена полностью другая половина. Она и побежала домой, с надеждой, что я осталась жива.

В конце ноября весь Ленинград уже был отключен от света. Электротранспорт так и остался стоять там, где его бросили. На счастье, зима была ранней и очень холодной для немцев. Так мы дотянули до декабря.

В декабре фашисты стали подтягивать силы для контрнаступления под Москвой. Поэтому-то большая часть немецких самолетов была переброшена на московский фронт. Нас же фашисты решили заморить голодом, холодом и обстрелами. Наш район обстреливали каждый день регулярно с 16.30 до 17 часов, другие районы – в другое время.

Потерять в то время продовольственные карточки было смертельно. С мамулей в страшную блокадную пору произошел следующий случай. Как-то она шла домой и, повернув с Загородного проспекта на Серпуховскую улицу, увидела одиноко бредущую женщину. Мамуле показалось, что у нее что-то выпало, а когда она поравнялась с тем местом, оказалось, что это карточки на весь месяц, который еще только начался. Мамуля стала кричать и звать женщину, но та двигалась как во сне и даже не обернулась. С большим трудом ей удалось догнать несчастную и тронуть ее за руку. Когда та обернулась и с трудом поняла, в чем дело, слезы потекли у нее из глаз. Оказалось, что дома ее ждали трое голодных детей, а потеря карточки означала их верную смерть. Я уверена, что если кто-то из потомков этой бедной женщины выжил, то они слышали эту историю от своей мамы и бабушки и им будет приятно узнать, что и мы с мамой выжили.

На следующий день утром мамуля, как обычно, пошла на работу. И вот, когда она вела трамвай, ей показалось, что кто-то тронул ее за плечо. Мама повернулась и увидела, что рядом с ней (место вагоновожатого тогда не было закрытым) стоит какая-то женщина. Ни лицо, ни возраст ее мамуля не запомнила, в памяти остался только чистый белый платочек на голове (это в блокадном-то городе). Женщина молча положила перед мамой маленький сверточек в чистой тряпочке и вышла на ближайшей остановке. Когда после смены мамуля развернула сверточек, там оказался кусочек хлеба.

Но, слава Богу, день снятия блокады – 27 января 1944 года – приближался.

Наступление этого долгожданного дня уже в середине января чувствовалось в воздухе. Тогда я частенько ездила в трамвае с мамой, когда она работала по вечерам. Прикорну, бывало, в уголочке и задремлю, сердобольные пассажиры меня не будили. И вот во время одной такой поездки я почувствовала сильный гул – очевидно было, что это стреляет не одно орудие, а сотни. Мамуля тогда работала на маршруте №9, который ходил от Политехнического института до Нарвских ворот. Был вечер, но небо все полыхало; возбужденные люди в трамвае спрашивали друг у друга, что случилось. И вот подъезжаем мы к Нарвским воротам и видим, что наш вагон ждут раненые солдатики, которые сумели своим ходом добраться до остановки. Они тоже возбуждены и подбадривают нас как могут: «Ничего, бабоньки, милые, мы наступаем, бьем фрицев!» Мамочка моя, как опытный санработник (одно время она работала на санитарном поезде), отправилась на своем трамвае в путь и высаживала раненых у больниц. Поставив вагон в парк, мы с ней вышли на Московский проспект и увидели, что небо было светлое, как днем, а земля под ногами и воздух вокруг гудели. Московский проспект в то время был малозастроенный, поэтому видимость была хорошая, да и фронт боевых действий был рядом. Мы, как дети, кричали и плакали (меня и сейчас слезы душат). Казалось, все ленинградцы, живые и мертвые, встали и пошли на врага-изверга. 27 января 1943 года (наступление началось раньше, 14–18 января) для меня всегда будет святой день, самый главный и светлый праздник после Великой Пасхи. Представьте себе, что мы почти 900 дней и ночей все время были в сильнейшем напряжении и вдруг поняли, что можно спокойно жить, не будут ежедневно рваться бомбы и снаряды. На салют в честь снятия блокады я не ходила: нечего было обуть, ноги почти голые были.

Самое главное, о чем я должна была написать еще в первых строках книги, – это о Господе Боге, нашем Спасителе, о Божией Матери и об Ангеле моем Хранителе. Еще в начале 1942 года мне в руки попала икона великомученицы Варвары в простом окладе. В нашей коммунальной квартире никогда не было явно верующих, хотя мама моя никогда не богохульствовала, всегда сама поступала по Божиим законам и меня так воспитывала. В душе она была, конечно, верующим человеком, но говорить о вере в то время было не принято, а уж об иконах дома не могло быть и речи. Поэтому удивительно, каким образом в моей комнате очутилась икона великомученицы Варвары. Появилась, и все. После этого я уже никогда в жизни с ней не расставалась, клала с собой в постель в холодные блокадные ночи, прижимала к груди во время страшных обстрелов. Потом, учась в университете, я ходила с ней на экзамены. Вот и сейчас икона находится рядом и смотрит на меня, когда я пишу эти строки. Никогда не задумываясь, почему именно эта икона была у меня, я лишь недавно узнала, что великомученица Варвара охраняет от преждевременной смерти. Вот и не верь после этого в Бога! Тогда я не знала ни одной молитвы, но мое сердечко потянулось к этой иконе, креститься я умела и поэтому крестилась во время бомбежки и обстрела. Но я была некрещеная, душа моя это чувствовала, и Господь Бог, несмотря на войну, дал мне возможность принять крещение.