Гавриил Романович Державин – великий русский поэт, расставивший многие запятые и точки в русской истории и культуре. Вряд ли кто возьмется оспаривать эту аксиому. Но как скудно пишут о Державине! Не потому ли, что услышать его мысли о Боге, о России, о вере и чести – значит признать существование совести, согласиться жить по евангельским заповедям и морали – честно и чисто, как это делал сам поэт? Он явился на свет с совершенно определенной миссией, ясной ему самому. «Гавриил Романович Державин родился в Казани от благородных родителей, в 1743 году июля 3-го числа, – писал сам поэт в автобиографии “Записки из известных всем происшествий и подлинных дел, заключающие в себе жизнь Гаврилы Романовича Державина”. – Примечания достойно, что когда в 44-м году явилась большая, весьма известная ученому свету комета, то при первом на нее воззрении младенец, указывая на нее перстом, первое слово выговорил: Бог!»

Таково было его первое в жизни слово! Комета имела длинный хвост с шестью загнутыми лучами и произвела огромное впечатление на народ. К памятному упоминанию о ней поэт сделал примечание: «Два сии происшествия совершенная были правда, и может быть Провидением предсказано чрез них было, первым: трудный путь его жизни, что перешел, так сказать, чрез огонь и воду; вторым: что напишет оду “Бог”, которая от всех похваляется».

Вот так Державин истолковал произнесенное им первое слово и историю одного из вершинных шедевров мировой литературы. В своих стихотворениях он весьма символично писал о собственной судьбе:

И никогда не отступал от этой генеральной линии. Даже в мелочах.

Не случайно и то, что чуть ли не последним крупным его произведением стала продуманная и разработанная до мельчайших подробностей ода «Христос», которой он предпослал эпиграф из Евангелия от Иоанна: «Никтоже приидет ко Отцу, токмо Мною» (Ин. 14, 6). Мысли и образы произведения, вплоть до отдельных слов, вдохновлены Благой вестью и исходят из Евангелия. С именем Бога на устах он родился, с ним он завершил свою славную жизнь.

На гербе Державина была изображена рука, держащая звезду. К гербу поэт добавил, а герольдия утвердила надпись: «Силой вышнею держусь». Как и его друг А. В. Суворов, он до конца дней рассчитывал лишь на свои силы, никогда не искал могучих покровителей.

Однажды, в беседе о так называемых квасных патриотах, Гоголь заговорил о Державине. «После их похвал, впрочем довольно чистосердечных, только плюнешь на Россию, – сказал он. – Между тем заговорит Державин о России – слышишь в себе неестественную силу и как бы сам дышишь величием России. Одна простая любовь к Отечеству не дала бы сил не только Державину, но даже и Языкову выражаться так широко и торжественно всякий раз, где ни коснется он России».

В чем же секрет? Здесь кроется не только личная тайна Державина, но и тайна его народа, его Отечества. «Эта богатырски-трезвая сила, которая временами даже соединяется с каким-то невольным пророчеством о России, рождается от невольного прикосновения мысли к верховному Промыслу, который так явно слышен в судьбе нашего Отечества, – отвечает писатель. – Сверх любви участвует здесь сокровенный ужас при виде тех событий, которым повелел Бог совершиться в земле, назначенной быть нашим Отечеством»…

Он жил честно, храбро, не зная страха и сомнений. Философию своей смелости он выложил как на духу:

В истории России всегда были люди, которые прославились ненавистью к продажности и мздоимству. Мы живем в царстве метонимий, обозначений предмета или явления по одному из его признаков. К целому мы идем через один из его признаков, потому и столь ухабист путь к истине. Но иногда метонимии позволяют узреть очертания целого, его образ. Что сказать о человеке, который видит долг в том, чтобы «неправде, злобе, мзде, коварству пути повсюду пресекать», или который «не ищет почестей лукавством, мздоимным не прельщен богатством»? Это все о Державине.

Он был принципиален и в мелочах. Одна верноподданная дама вышила подушку и поднесла ее Александру Первому со стихами:

Министр Державин наложил резолюцию:

Державин никогда не надеялся на протекцию и остается одним из абсолютных идеалов честности и неподкупности. Но если поэта выставить за образец, то ведь придется и подражать ему во всех отношениях. На какой бы «хлебный» пост его ни ставили, он гнал взашей корыстолюбцев и взяточников. Он как никто понял:

Поэт ненавидел жадность, спесь, надменность и позерство, которыми обыкновенно маскируются недалекость и глупость:

Державин понимал человеческую природу и делал скидку на человеческие слабости, он никогда не идеализировал человека:

Но у него были строгие, непреложные принципы жития в «незлобьи». По его признаниям, Державин не предлагал дел преступных, не приобщался к злым, ненавидел распутных, отвращался от льстецов, уклонялся от своенравных, изгонял клеветников, лжецов, мздоимцев, гордецов; за свой стол он не пускал надменных, злых, неблагодарных, а угощал праведных, честных, благонравных. Саны и титулы его не впечатляли и не бросали ниц, ибо он трезво твердил честолюбцам: «Вся власть и честь земная минует с нами, будто тень». Делать карьеру было против его убеждений, против его совести.

Державин был бы несовременным человеком и сегодня.

Когда его прямой начальник, генерал-прокурор Сената князь А. А. Вяземский, пытался заставить Державина составить подложную бумагу, которая помогла бы князю утаить восемь миллиончиков, поэт воспротивился. В отместку за такой афронт поэта принудили уйти в отставку. После этого он в 1784 году за несколько дней написал непревзойденную и беспримерную оду «Бог». В ней он, «крайня степень вещества», «черта начальна Божества», воспел Бога, «неизъяснимого, непостижного», и показал человека в его богоподобии и крайнем ничтожестве. Истлевая телом в прахе, он умом громам пытается повелевать, а в конечном счете может только сказать о себе:

Да и то только в том случае, если душа вникает, мыслит, рассуждает, то есть если человек чувствует себя в неразрывной связи с Богом и порыве к Нему:

Все же недостатки и грехи человека, связанные с поврежденностью его природы, остаются с ним самим, что тем более подразумевает самокритичную жизнь по совести.

Ода «Бог» была переведена на многие европейские языки при жизни поэта.

Когда Державина назначили в Петрозаводск олонецким губернатором, он столкнулся с вороватым генерал-губернатором Тутолминым и его камарильей. Против поэта были пущены все известные каверзы бюрократии: волокита, подвохи, доносы, сплетни, клевета… Державин стоял на страже закона, и его взяли клеветой и измором. Пришлось ему вновь отбыть в Петербург.

Все ли знают или помнят, что переложенный Державиным 81-й псалом не напечатали? Побоялись. Но очень резкое «Властителям и судиям» все же увидело свет:

Надо быть не только поэтом, но и очень отважным человеком, чтобы возглашать такое. И сейчас не всякий решится воскликнуть:

Следующим его постом было губернаторство в Тамбове. Это был ад! «Боже мой! Какое мздоимство господствовало тогда в сем месте: всему положена была цена и установление, – писал А. Т. Болотов. – Ни страха Божия, ни боязни, ни стыда, ни совести не было. …Город сей и после, по открытии даже наместничеств тем же самым был славен. Нигде таких беспорядков не происходило, нигде так часто губернаторы переменяемы не были и нигде столько следствий и комиссий не было, как в оном». Державин разворошил муравейник. Мошенники зашевелились, стали ябедничать. Его начали травить. Однако ничто не смущало поэта: «Иногда не безнужно иметь и врагов, чтобы лучше не сбиваться с пути законов».

Государыня признала правоту Державина, но вернула его под свое крыло. Воры остались на местах и, наверное, тоже, поворовывая, клялись в ненависти к коррупции. Все, в том числе императрица Екатерина II, упрекали поэта в неуживчивости.

Но Державин нужен был царице как надежная опора. Опираться на одних мошенников неудобно и неприятно, да и себе в убыток. В бытность статс-секретарем императрицы, по его воспоминаниям, он как-то раз докладывал Екатерине об одном важном и непростом деле и вступил с ней в спор. Вгорячах Державин схватился за надетую на царицу мантилью. Та вышла из терпения и позвонила в колокольчик. Вошел камердинер.

– Кто еще там есть? – спросила она.

– Статс-секретарь Попов.

Царица велела позвать его.

– Сядьте тут, Василий Степанович, да посидите во время доклада, а то вот этот господин много дает воли своим рукам и, пожалуй, еще прибьет меня, – с улыбкой сказала Екатерина вошедшему Попову.

Гаврила Романович опомнился и бросился на колени перед ней.

– Ничего, продолжайте, я слушаю, – промолвила императрица.

Отчасти этот случай стал причиной перевода Державина в Сенат.

Поэт был невыдержан, защищая правду. Это так! Но может ли измениться человек, который дерзнул

Конечно, нет! Одно время поэт стал докучать царице расследованием дела иркутского генерал-губернатора Якоби. Екатерина выходила из себя, гнала его. Однажды во гневе она спросила Державина, почему он перечит ей. «Он твердо ей ответствовал: “Справедливость и Ваша слава, Государыня, чтоб не погрешили чем в правосудии”. Она закраснелась и выслала его вон, как и нередко в продолжении сего дела случалось», – вспоминал в «Записках» поэт.

Ни в жизни, ни в одах Державин не умел и не желал льстить: ласкательство было не в его искреннем и чистом характере. Он был справедлив и не заботился об угождении кому-либо (см.: Мк. 12, 14). Поэт был поэтом и никогда – истым царе-дворцем, он никогда не становился на колени перед императрицей, как утверждали некоторые, но писал чистую правду, когда воздавал громкие похвалы Екатерине.

При всех ее недостатках Екатерина была умная правительница, она любила Россию, блюла ее интересы и после себя оставила в целом доброе наследство. Россия ширилась и крепла в то время.

Поэт никого, кроме Бога, не боялся. Характер своего творчества он определил так:

«О Державине можно сказать, что он – певец величия, – зорко объяснял существенную черту его творчества Гоголь. – Все у него величаво: величав образ Екатерины, величава Россия, озирающая себя в осьми морях; его полководцы – орлы; словом – все у него величаво».

Поэт дал образ России на века, в дальней и широкой перспективе. Он сознательно рисовал фигуры в назидание и в пример всем – во имя будущего России. Прав был Гоголь, когда сказал, что задачей Державина было «начертить образ какого-то крепкого мужа, закаленного в деле жизни, готового на битву не с одним каким-нибудь временем, но со всеми веками; изобразить его таким, каким он должен был изникнуть, по его мнению, из крепких начал нашей русской породы, воспитавшись на непотрясаемом камне нашей Церкви». Вот они, основы воспитания, от которых нынче шарахаются в испуге.

Эти моменты в творчестве поэта и важны, и поучительны для эпох, когда богатырям завидуют и их стараются не взращивать, когда замазываются положительные примеры, а национальная идея сводится к поощрению любви к маммоне и пошлости. Мажор в поэзии Державина созвучен национальному характеру его народа, который внешне обрамлен грустными нотами тоски-кручины. Мажор – главное и в Державине, и в русской нации, и в истории исторической Руси.

Когда бравурно, до небес гремят его строки:

сразу вспоминаются Суворов, Румянцев, 1812 год, Великая Отечественная война 1941–1945 годов, славные имена, славные люди, грандиозные, беспримерные победы России.

Припомним и стихотворение «Облако», где поэт определил свое принципиальное представление о роли владык мира сего:

Императрица Екатерина и ее сын Павел в какой-то степени понимали особенность поэта и государственника Державина, дорожили им и при всех своих человеческих обидах оберегали его. Екатерина верила Державину, когда он в стихотворении «На тщеты земной славы» искренне сказал:

По делу Якоби он буквально заставил царицу принять решение. «Но когда чрез обер-полицмейстера Глазова она услышала молву народную, что ее до небес превозносили за оказанное ею правосудие и милосердие при решении сего дела, то была очень довольна и, призвав Державина к себе, изъявила ему за труд его свое удовольствие».

Екатерина любила Державина за честность и поэтический талант, но, по его признанию, он «правдою своею часто наскучивал», и как она говаривала пословицу: «Живи и жить давай другим» – и так поступала, то он на рождение царицы Гремиславы сказал в оде Л. А. Нарышкину:

Как яркую самобытную личность Державина не понять, если пройти мимо его любви к русскому народу, его верности родным обычаям и традициям:

Без голоса крови, без этой высшей меры национальной гордости нельзя ощутить величие русской истории и заглянуть в будущее Оте-чества. «О росский бодрственный народ, отечески хранящий нравы!» – в этом восклицании завет поэта о народе. Вот так, в таком духе надо воспитывать людей! Есть ли будущее у того, кто теряет нравы и традиции?

Сколь масштабно и с какой любовью он видел свой народ:

Когда вспоминаешь годы Великой Отечественной войны, память воскрешает слова поэта:

Вот так русский гений видит историю своего Отечества и историю мира. Какая прозорливость, хотя и прав он: «судьбы небесны темны»! Вечны те, кто живет по законам предков, следует их героическому примеру. Слава о великом прошлом, которое прожито по Божиим заповедям, непреходяща.

И тем, кто непрестанно пытается встать на пути исторического процесса, кому не по нраву все русское, православное, полезно услышать предостережение поэта:

Всемилостивый Бог ценит и судит людей не по слабостям, а по благим делам. А дела у поэта были и великие, и просто человеческие. О них он напоминает в стихотворении «Признание»:

Державин видел человечество и вселенную, повернувшись лицом к Богу, с позиции вечности. Это заметно и в великой оде «Бог», и в оде «Христос», и в оде «Бессмертие души». «Ощущение времени не есть ли всего лишь обостренное ощущение падшести мира?» – очень верно ставит вопрос профессор М. М. Дунаев. Державина и не поймешь, если сводить его творчество и деятельность к чисто земным меркам. Все события мира сего выводил он за земные рамки времени – в вечность. «Державин хорошо сознавал, – пишет видный богослов и литературовед, – что время противостоит именно вечности, а вечность не есть дурная бесконечность времени, как мы ее чаще понимаем, но – отсутствие времени. Время – свойство мира земного, вечность – Горнего. Противостояние времени и вечности необходимо осмыслять на самом высоком уровне, минуя соображения частные, бытовые. Державин недаром сопрягает в оде “Бог” с именем Творца – слово “вечность”».

Державина нельзя не любить: он утверждается в нас по мере того, как мы взрослеем и лучше понимаем жизнь. Особенно врезается в память его последнее стихотворение:

Однажды Пушкина попросили что-нибудь написать в альбоме, и он вписал туда именно эти строки – так сильно он любил и чтил Державина.