«Однажды художник Павел Корин запечатлел на своем полотне молодого иеромонаха Пимена (Извекова), не зная, что Промыслом Божиим ему суждено стать Святейшим Патриархом Московским и всея Руси. Но, думается, в его чертах уже тогда он угадал удивительное сочетание “Руси уходящей” с ее церковностью, богатыми богослужебными традициями, красотой и молитвенностью пения, и “Руси приходящей”, стоящей на пороге нового тысячелетия православной веры».

Эти строки написаны Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Кириллом. Они обращены к читателям издания, посвященного Патриарху Пимену – четырнадцатому Предстоятелю Русской Православной Церкви. Книга называется «Былое пролетает…»

Уверенно можно сказать, что для наших читателей это название уже хорошо известно. В течение пяти лет под таким заголовком на страницах «Православной Москвы» публиковались материалы о Святейшем Патриархе Московском и всея Руси Пимене. Церковно-историческое повествование о личности и служении Его Святейшества вызвало большой интерес наших читателей – ведь Патриарх Пимен, несомненно, является ключевой фигурой в истории Русской Православной Церкви второй половины ХХ века. Вся его жизнь неразрывно связана с важнейшими событиями общецерковного и мирового масштаба, с судьбой русского народа.

Нашим читателям удалось первыми познакомиться с этим повествованием о жизни Святейшего Патриарха Пимена. Мы печатали очерки о нем практически в каждом номере. И вот недавно, к столетию со дня рождения четырнадцатого Предстоятеля нашей Церкви, вышла в свет книга «Былое пролетает…» Этот грандиозный по объему труд осуществил архимандрит Дионисий (Шишигин). Отец Дионисий не считает себя автором книги, он называет себя ее составителем. «Задуманное не будет в прямом смысле биографией Святейшего Патриарха Пимена. Ее еще напишут. Ограничусь публикацией поэтического и проповеднического наследия Святейшего с комментариями, размышлениями о Святейшем Патриархе, рассказами, воспоминаниями, даже догадками и предположениями», – пишет в предисловии к книге архимандрит Дионисий. Эти комментарии, размышления, рассказы, а также многочисленные документальные фотографии вылились в 600 страниц книги и потребовали несколько десятилетий упорной работы над ней.

С архимандритом Дионисием (ШИШИГИНЫМ), настоятелем храма Святителя Николая Мирликийского в Покровском, благочинным храмов Богоявленского округа города Москвы, председателем Ревизионной комиссии при Епархиальном совете Московской епархии, после выхода книги встретился корреспондент газеты «Православная Москва».

– Отец Дионисий, Вы помните, как впервые оказались рядом со Святейшим Патриархом Пименом?

– Мне хотелось бы, отвечая на этот вопрос, начать свой рассказ не с того события, о котором Вы спросили, а со времени, в которое нам выпало жить.

Когда мы сегодня говорим о духовном возрождении, о возвращении святынь, об открытии храмов, то забываем о том, что в нашей недавней истории была еще и первая волна духовного возрождения. Это происходило в послевоенные годы, когда люди, получившие помощь Божию в тяжелом испытании, физически ощутили, что такое – быть со Христом. Тогда не было возвращения святынь, но было наше возвращение к святыням.

Я был очень маленьким, но хорошо помню, как моя мама, Мария Егоровна, возила меня по тем немногим храмам Москвы, которые не были закрыты. Это был конец 50-х. Вместе с ней я побывал и в Почаевской лавре, и в Иоанно-Богословском скиту в Залещиках, где подвизался схиигумен Кукша (Величко), и в монастырях Закарпатья, и в Киево-Печерской лавре – тогда еще пускали в пещеры. И мне казалось, что вся Россия была в храме, – это мое детское впечатление, не основанное на нынешнем размышлении уже взрослого человека. Для нас церковь действительно стала домом родным.

Помню, когда меня мама приводила в храм Первоверховных апостолов Петра и Павла в Лефортове, то мне, еще отроку, мудрые батюшки накануне больших праздников доверяли чистить мощевики, кресты, которые выносили прямо из алтаря. Я натирал их до блеска – и это было такое чрезвычайное доверие к ребенку, оно настолько возвышало, что я ощущал себя если не центром, то частью того ядра, которое зовется Церковью. И уже тогда я знал, что для меня пути, который бы пролегал вне храма, быть не может.

Я получил стихарь, стал прислуживать в алтаре.

Но однажды случилось страшное событие: мне запретили заходить в алтарь, не объяснив из-за чего. Это была трагедия. «За что?» – недоумевал я. Оказывается, вышел закон, по которому дети до 18 лет не могли молиться в храме, да еще в алтаре. До моего детского разума не доходили такие законы, я думал, может, сделал что-то не так, в чем-то провинился. Не имея возможности прислуживать в храме, всем сердцем искал той благодати, которую уже вкусил, находясь рядом со Святая Святых.

Спустя некоторое время я оказался в Антиохийском подворье, а в нем законы нашего государства не действовали. И там снова стал прислуживать в алтаре. Ходил также и в кафедральный Богоявленский собор, где бывал с самого раннего детства. Сначала стоял вместе с другими детьми у той кафедры, которую мы сегодня, к сожалению, уже не видим. Она была очень красивая, с резными балясинами, на нее выходили проповедовать митрополит Николай (Ярушевич), когда там служил, а также отец Николай Колчинский. Все это осталось в памяти с детства.

Потом я продвинулся уже ближе к солее Богоявленского собора. Справа перед ней располагалось место, которое называлось «посольским». Там, действительно, пребывали представители дипломатического корпуса и особо почетные гости. Помню, я стоял за стулом выдающегося русского художника Павла Дмитриевича Корина, который приезжал молиться сюда. Иногда по его просьбе что-то подавал ему или отвечал на его вопросы.

До алтаря, как мне тогда казалось, оставалось всего несколько шагов. И этот момент настал: я оказался в самом алтаре Богоявленского собора. Но вспомнить, когда и по чьей милости это произошло, сегодня мне трудно.

Однажды на богослужение, которое возглавлял тогда еще митрополит Пимен, по каким-то причинам не явился рипидоносец. Старший иподиакон Василий Максимович жестко, без каких-либо эмоций в голосе приказал мне: «Бери благословение у батюшки и надевай стихарь». И я, не помня себя от волнения, вышел вслед за остальными иподиаконами на амвон. Это был мой первый шаг к тому счастью, к тому моменту, когда я оказался по милости Божией рядом с Патриархом Пименом. Тогда мне было 16 лет. И так продолжалось практически до его последнего вздоха. До 1985 года я бессменно нес послушание книгодержца при Святейшем Патриархе Пимене.

Он настолько близко принял меня, что я даже не ощущал разницы в нашем положении – и в духовном плане, и на иерархической лестнице. У меня в 1972 году умерла мама, и я, набравшись смелости, пришел к Его Святейшеству и попросил его быть мне за отца. И действительно, в его лице я получил доброго наставника – он заботился обо мне во всем.

Долгое время я оставался иподиаконом Святейшего, при этом был дежурным Московской Патриархии. А позже стал референтом Патриарха Пимена.

– Тогда Вы и начали собирать материал о жизни и служении Предстоятеля нашей Церкви?

– Сначала, как это часто бывает, собиралось все, что относится к самому близкому и любимому человеку. Я начал записывать его проповеди, вел журнал его богослужений, в который заносились все мельчайшие подробности – какого цвета было облачение, какая была на Святейшем митра, какие панагии, количество священно-служителей и их имена, какие молебны совершались, кто присутствовал из гостей. Приблизительно в 1974–75 годах я стал уже более плотно заниматься биографическим материалом – сначала на базе опубликованного, а затем рискнул поехать на родину Святейшего, в город Богородск, в то время он назывался Ногинск. Мне посчастливилось встретить там одноклассников Патриарха Пимена. Тогда-то я и записал их впечатления, а также собрал фотографии, узнал неизвестные мне даты и события.

Не скажу, что все мои собеседники были готовы делиться своими воспоминаниями с приехавшим из Москвы мальчишкой. Да и время, наверное, тоже не располагало к особой откровенности. И тем не менее удалось получить много интересного, как говорится, живого материала. Я приносил их Святейшему, он внимательно прочитывал каждую страничку. У меня до сих пор сохранилась на этих записях его правка. Своей рукой он вставлял новые имена, к каким-то добавлял фамилии.

Его Святейшество был в курсе моей работы. Более того, мы с ним несколько раз ездили в Богородск. Это были, как я теперь понимаю, ностальгические поездки, он часто вспоминал свою малую родину. Святейший показывал, где он жил, где была церковь Святой Троицы. Помню, как однажды мы вышли из машины около Тихвинского храма. Патриарх Пимен прямиком направился в городской парк, подошел к месту, где росло необычное дерево – из одного корня выходило сразу два ствола. «Вот здесь моя мама покоится», – с грустью в голосе сказал он. Я достал из сумки красивую шкатулку из ценных пород дерева, которую накануне поездки мне дал Святейший Патриарх. Тогда я еще не знал, для чего она предназначалась. Мы накопали земли из-под дерева, под которым была похоронена его мама, и положили в шкатулку. «Я умру, и ты эту коробочку положишь мне в гроб», – сказал Патриарх. Но, к сожалению, я не смог выполнить эту просьбу: когда Святейшего готовили к погребению, у меня не было возможности приблизиться к нему. Когда умирают великие люди, их окружают персоны уже другого ранга...

Часто общаясь со Святейшим, я имел возможность задавать вопросы, уточняющие детали его биографии. Как-то в очередной раз пришел к нему. У меня возникло серьезное преткновение. Я дошел в своих поисках до 30-х годов и продолжал двигаться дальше. А дальше… Понял, что ничего не складывается. Ощущался какой-то мощнейший пробел в биографии: во всех документах, справках сразу за тридцатыми годами следовал 1945-й… До меня в то время еще не доходило, что в нашей стране в судьбах многих людей были такие пробелы. Я пошел к Святейшему. И в этот момент, общаясь со мной, он сделал вид, что вообще первый раз слышит о том, что я собираю какой-то материал о нем. И он запретил мне заниматься этим.

Послушание – главное, что держит нас в Церкви. И я безусловно подчинился этому требованию – без хитрости, без лукавства. Все! Без всяческих размышлений!

– А как Вы вернулись к работе над жизнеописанием Святейшего Патриарха Пимена?

– У меня тогда было такое правило: соблюдая осторожность, все свои заметки писал понятным только мне языком. Мы постоянно ощущали внимание к нашей деятельности со стороны определенных товарищей. Какие-то фамилии обозначал лишь буквами. Там, где бывал, с кем беседовал, о чем говорил, должно оставаться, считал я, в памяти. А запечатленные на бумаге буквы и условные знаки должны были стать своего рода направляющими в будущих воспоминаниях. И когда Святейший ушел из этой жизни, что-то меня подвигло – может, ностальгия по прошлому – вернуться к моим старым записям. При этом я не забывал о запрете Патриарха Пимена на эту деятельность.

Прошло уже много лет со дня его блаженной кончины. Многое изменилось. Я начал перебирать бумаги, фотографии, просматривать адреса из его ближайшего окружения. И вдруг ощутил… пустоту. Адресаты не отвечали – кто-то переехал, другие ушли из этой жизни. Людей, с которыми я еще мальчишкой беседовал в Богородске, на родине Святейшего, тоже уже не было. Стал разбирать свои заметки и не смог воссоздать из своих значков ни одного имени, ни одной фамилии. Мои «конспиративные записи» ничего мне не дали: я читал даты, имена, названия городов, но ничего не мог понять и вспомнить. Все это никак не связывалось между собой.

И вот потихонечку, уже имея достаточный опыт работы с документами, начал вести новые записи, собирать все в единое целое – и так год за годом, день за днем у меня стали появляться рукописные странички, на которые ложились фотографии, одно событие нанизывалось на другое, обретались новые документы и факты.

Хочется верить, что Святейший Патриарх Пимен не осудит мою вторую попытку прикоснуться к богатой и славной сокровищнице его жизненного пути. Ведь задуманное – это не столько его биография, сколько размышление о времени, о судьбе нашего народа, характеристика определенного этапа истории Русской Православной Церкви.

Когда появилась возможность работать дальше, я продолжал искать материал о том периоде, который считался «белым пятном». Работал в Государственном архиве, в Военном архиве Подольска, в архиве ФСБ, использовал все возможности, чтобы раздобыть как можно больше свидетельств о жизни Святейшего. Так что на сегодняшний день осталось лишь немногое из того, что неизвестно о Патриархе Пимене. Хотя, надо сказать, когда книга была уже сверстана, мне позвонила журналистка из Белоруссии. Из ее рассказа я узнал, что до сих пор живы две племянницы Его Святейшества – им обеим уже около 90 лет. Благодаря этому звонку появилось еще одно документальное свидетельство – фотография Святейшего Патриарха Пимена в военной форме.

– Вы вели объективную хронику событий из жизни Святейшего Патриарха Пимена, не привнося в нее ничего личного, хотя и находились рядом с ним очень долгое время...

– До сих пор настаиваю на том, что я не автор этой книги. Я ее составитель. Все факты и материалы, которые удалось собрать о четырнадцатом Предстоятеле нашей Церкви, прекрасно работали сами по себе, у меня не было необходимости как-то проявлять свое присутствие рядом с этим человеком: что-то комментировать, что-то разъяснять и добавлять.

Я прекрасно понимаю: личности людей великих и тех, кто их окружает, несопоставимы. И когда я трудился рядом с Патриархом Пименом, и позже – рядом с Патриархом Алексием я старался изучить самого человека, пытался вникнуть, как это ни шаблонно звучит, в их формы и методы творческого отношения к своему делу. Когда сам приступал к работе над чем-то, пытался представить, как к этому отнеслись бы они, какие слова сказали, с чего бы начали. Они были тем эталоном, который всегда стоит перед глазами и на который равняешься.

– Каково было трудиться рядом с Патриархом Пименом, не забывая о той дистанции между его личностью и Вами, о чем Вы только что говорили?

– Наверное, наши мерки о людях подобного масштаба никогда не будут точными, как бы мы ни стремились к объективности, потому что на них накладывается личностный оттенок. Только со временем, когда прошло уже много лет, я в полной мере осознал, что это за человек, с которым Господь мне судил быть рядом. Подчеркиваю – именно человек. В нем все было величественно – и имя, и рост, и осанка, и голос, и глаза, которые видели насквозь и от которых никуда не укрыться. Но под внешним величием, под парадными облачениями оставался человек. С чертами характера и эмоциями, которые присущи всем людям.

Безусловно, дистанция между ним и другими ощущалась всегда. Его Святейшество обладал удивительнейшей способностью сохранять эту дистанцию. Что, согласитесь, очень сложно. Любить человека, быть к нему близким и при этом все равно ощущать какую-то преграду, что-то такое, что всегда заставляет знать свое место. Да, свое большое, тоже значимое, но иное место.

Я был молод и, естественно, делал ошибки. Тем более находясь вплотную с Его Святейшеством в течение очень длительного времени, пребывая рядом день за днем. Если в чем-то промахивался, мне попадало. Святейший мог выразить свое недовольство очень строго и даже грозно. После этого казалось, что все рушится, что все в этом мире настроено против тебя. Приходило ощущение, что потеряна та высокая, на уровне души, связь с человеком, которого безмерно любишь. Как же вернуть ее? И вдруг – звонок из кабинета Святейшего. И ты идешь к нему. За это время прочитываются молитвы всем угодникам Божиим. Путь кажется вечностью. Заходишь в кабинет. И он самым взыскующим, самым внимательнейшим образом смотрит на тебя, в каком ты находишься состоянии. И тут понимаешь: Святейший не менее страдает от того, что произошло. Он дает какое-то очередное поручение и обязательно спрашивает: «Ну как, все хорошо?» «Да», – отвечаешь на его вопрос. «Слава Богу, – говорит Святейший. – Иди». И ты уходишь из его кабинета, возвращенный к жизни.

Он был большой во всем. У него был и рост громадный, и голос мощный, и радость от него исходила великая. И гнев у него был сильный. Но он был отходчив, его раздражение проходило очень быстро.

– Чем являлось для Святейшего Патриарха Пимена богослужение?

– Сказать, что он любил бого-служение, – значит ничего не сказать о Святейшем Патриархе Пимене. По своему складу он очень литургичен. Отделить его от службы было просто невозможно. Настолько все сливалось воедино: и молитва, и все действия во время богослужения, и голос, и облачения, и его благословение народа Божия – все это было настолько слитно и гармонично! Он, безусловно, являлся центром – не только как Патриарх, который и должен быть центром, – через него взгляд каждого молящегося в храме как бы достигал сразу Бога, без каких-либо промежуточных звеньев.

Что для него была сама служба? Если бы его самого об этом спросили, он, наверное, ничего не ответил бы. А что тогда входит в понятие «жизнь»? Тот перечень богослужений, который приводится в книге, свидетельствует о многом. Я именно поэтому очень большую часть в издании, о котором мы говорим, уделяю его службам – с первого дня его патриаршества до самого последнего. Эти богослужения, на мой взгляд, великолепнейшим образом отражают историю нашей Церкви. Год за годом, день за днем, событие за событием. Учитывая, что никаких других возможностей выражения жизни Церкви в то время не было – ни социальной деятельности, ни катехизаторской, ни работы с молодежью. Она велась, конечно, но через другие формы, через литургию. В книге приводится небольшой отрывок из дневника Святейшего (он делал эти записи, будучи еще митрополитом). В нем будущий Предстоятель Церкви записывает, где и какие совершались богослужения. И Его Святейшество отмечает, какое большое количество молящихся присутствовало на них, в одном месте он пишет о трех тысячах причастников. В этих довольно скупых строчках раскрывалось значение происходившего.

Через литургию Святейший Патриарх Пимен доносил те важнейшие события, о которых тогда невозможно было говорить. К примеру, он выражал в общей молитве память о наших российских новомучениках – об архиепископе Иларионе (Троицком), о святителе Петре (Полянском) и о многих, многих других, чьи имена были под запретом. Кто-то, возможно, этого и не замечал, но на заупокойной ектении возглашались их имена. И в дневнике Святейший пишет: «Молились о митрополите Петре (Полянском)». Или же о других мучениках, тогда еще не канонизированных Церковью.

Из такой мозаики складывается образ великого святителя, в котором ощущалась мощнейшая евхаристическая насыщенность. Каждую пятницу он служил акафист перед чудотворной иконой Божией Матери «Нечаянная Радость» в храме Пророка Илии Обыденного. Были периоды, когда в праздничные дни – пасхальные или рождественские – он служил по три утрени. У него была колоссальная внутренняя потребность в молитве. И это давало ему силы, жизнь, возвращало энергию, которую он физически затрачивал на какие-то поездки, переговоры, встречи. Это было удивительно. Мы многое теряем сейчас, когда лишаем себя возможности бывать часто-часто в храме Божием и приступать ко Святым Тайнам. Потому что это единственное, что дает жизнь, все остальное может ей только сопутствовать.

– У Святейшего Патриарха Пимена была еще одна летопись, кроме дневников, – это его стихи. Они отражают время, события, то состояние, которое он испытывал в определенный период своей жизни. Как он сам относился к своему поэтическому творчеству?

– Еще недавно мне казалось, Святейший Патриарх и не предполагал, что его стихи когда-то будут опубликованы. Но теперь мне думается, я не совсем прав. Почему? Его стихотворения я находил у очень многих его духовных чад, и это свидетельствует о том, что Святейший сам передавал их. У меня сохранился весь стихотворный архив Святейшего Патриарха, оригиналы, написанные его собственной рукой. Не все вошли в книгу: некоторые из стихотворений личные, они обращены к конкретным людям. Святейший Патриарх был эмоциональным человеком, богато одаренным, у него действительно была душа поэта. Он ведь и рисовал прекрасно, писал иконы, чудесно вышивал, сам делал митры, облачения. То, что он был музыкален, обладал прекрасным голосом, – это всем известно. Потребность выразить свои эмоции, свои впечатления выливалась на бумагу. Так, например, случилось, когда он был в Ростове-на-Дону, – это был очень интересный период в его жизни, счастливый для него и в то же время наполненный различными искушениями. И тогда родился его биографический цикл. Есть также прекрасный цикл стихотворений о Псково-Печерском монастыре, о Троице-Сергиевой лавре. После этого были очень редкие стихотворения – и опять же сугубо эмоциональные. Последнее, которое мы знаем, написано к юбилею его предшественника, Патриарха Алексия (Симанского). И все. Были ли другие, неизвестно.

Кроме стихотворений, которые мы частично поместили в этой книге, Святейший Патриарх Пимен писал еще и службы. В Псково-Печерском монастыре сохранился его акафист местным святым, Его Святейшество написал много молитв. У меня имеется одна из них, написанная его рукой, – к Божией Матери. И это действительно чудесно. Это молитвенный вздох, идущий из глубины сердца. Это ведь тоже поэзия. Духовная поэзия.

Фото из архива архимандрита Дионисия (Шишигина).