Мне часто говорят: все суета, надо оставить дела и как можно больше времени отдавать молитве, тогда все придет. А как быть, если утром надо встать раньше всех, приготовить завтрак всей семье, собрать дочку в школу, малыша отправить в детский сад, потом убраться в квартире, постирать? Да что я все это перечисляю – каждая хозяйка это знает лучше меня. А до молитвы очередь доходит последней. Я понимаю: причины для духовной лени можно найти разные, но и ощущать себя нерадивой хозяйкой, никчемной женой, плохой матерью тоже не хочется.

Я не ищу для себя оправдания, поэтому прошу батюшку объяснить мне: как найти грань между евангельскими Марией и Марфой, как совместить два их служения.

Анна Игнатьева, Ростовская область.

На вопрос читательницы отвечает клирик храма Святителя Николая в Кленниках священник ВЛАДИМИР КОЛОБАНОВ.

Смущение, посетившее Анну Игнатьеву из Ростовской области, знакомо многим. Действительно, как в нашей обыденной жизни исполнить евангельские заповеди, которые глубоки бесконечно? В житиях святых мы видим образцы невероятной высоты духа, так что неизбежно и властно встает вопрос: что же будет с нами? Исконность этого томления нашего духа о вхождении в меру полного возраста Христова (Еф. 4, 13), предназначенную персонально каждому отдельному человеку, открывается в евангельском повествовании о Марфе и Марии (см.: Лк. 10, 38–42). И разгадка его волновала христиан всегда.

 

В VII веке некие миряне вопрошали преподобного Иоанна Лествичника: «Как мы, живя с женами и оплетаясь мирскими попечениями, можем подражать житию монашескому?» Миряне те были нерадивые, как о них отзывался преподобный, и хотели поставить его в трудное положение своим вопросом. Святой ответил им: «Все доброе, что только можете делать, делайте, никого не укоряйте; не окрадывайте; никому не лгите, ни перед кем не возноситеся, ни к кому не имейте ненависти, не оставляйте церковных собраний, к нуждающимся будьте милосерды, никого не соблазняйте, не прикасайтесь к чужому ложу, будьте довольны оброки жен ваших. Если так будете поступать, то не далеко будете от Царствия Небесного».

А в XIX веке святитель Игнатий Брянчанинов утверждал следующее: «Два блаженных состояния уготованы Господом для верующих в Него: состояние спасения и состояние христианского совершенства… Блаженное состояние спасения доступно для всех вообще христиан… А что значит христианское совершенство? Перед этим вопросом удобнее молчание, нежели ответ, – удобнее плач, нежели витийство… Блаженны избранники Божии, призванные Богом к совершенству. Но поистине счастливы и те, которым милосердый Господь дарует спасение».

Итак, христианское совершенство связано с избранничеством, с особенным призванием от Бога. Такое положение вещей свидетельствуется евангельской притчей о талантах (см.: Мф. 25, 14–30), словом Господа о богатом юноше (см.: Мф. 19, 16–22), словом Его о скопцах (см.: Мф. 19, 11–12). Избранничество есть тайна судеб Божиих, о которой, как говорил святитель Игнатий, удобнее молчание, нежели витийство. Скажем лишь, что оно всегда связано с сугубой любовью к Богу, обостренным ощущением необходимости изживать свою греховность, со смиренным понятием о себе, с готовностью к крестоношению. Часто оно происходит помимо нашей воли. Внешние же обстоятельства его бывают самые разные. От человека требуется большое искусство в духовной жизни, чтобы узнать его. Необходимо обращаться к совету опытных в духовной жизни наставников, учиться молиться. Впрочем, в наших рассуждениях нам все-таки опять придется отчасти вернуться на круги своя. Ибо все те прекрасные вещи, о которых я только что сказал, в той или иной мере свойственны и состоянию, названному святителем Игнатием счастливым, то есть таким, в котором мы являемся частью некоей Цельности. Эта Цельность – Бог. Спасение есть счастье с Богом.

Вообще, вопрос совершенства во Христе Иисусе Господе нашем имеет свою глубину и объемность. Неотвязно нас занимает мысль: в чем состоит наше личное совершенство? Не допускаем ли мы по жизни пагубного нерадения под видом смиренного о себе мнения? Мера нашего личного совершенства для нас – тайна. В какую меру каждый из нас должен совершиться? И вот еще одна мука: если мы не призваны к христианскому совершенству, а лишь ко спасению, то, несмотря на блаженство этого второго состояния, нет ли все-таки в этом какой-то неполноценности, ущербности нашей личной жизни – такой единственной, уникальной и такой драгоценной для каждого?

Русский богослов XX века В. Н. Лосский, говоря о совершенстве всечеловека, Адама, утверждает: «Человек был создан совершенным. Это не означает, что его первозданное состояние совпадало с конечной целью, что он был соединен с Богом с самого момента своего сотворения. До грехопадения Адам не был… человеком обоженным… он был сотворен обоживающимся, тяготеющим к соединению с Богом». То есть выходит, что наше – потомков Адама – совершенство во многом заключается в самой возможности совершенствоваться.

В самом деле, ведь как бы ни была велика потенция нашего обожения, перед бесконечно великим Богом она всегда останется величиной ничтожно малой, близкой к нулю. И в этом смысле состояние христианского совершенства и состояние спасения равноценны. Это первое. Второе, еще более замечательное в вопросе личного совершенства человека в Боге, открывается в рассуждениях преподобного Ефрема Сирина, святого отца IV века. Говоря о блаженстве святых в Царстве Небесном, он учит: «Все праведные водворятся нераздельно в одной радости. Но каждый в своей мере озаряется единым мысленным солнцем и по степени достоинства почерпает радость и веселие как бы в одном воздухе и месте, седалище, созерцании и образе. И никто не видит меры и высшего и низшего, чтобы, смотря на превосходящую благодать другого и на свое лишение, не иметь в этом для себя причины к скорби и беспокойству». Из сказанного совершенно ясно, что невидение, о котором говорит преподобный, не есть невидение физическое, лишающее нас за гробом радости общения друг с другом. О таком общении согласно свидетельствуют все святые отцы и само слово Божие (см.: Лк. 16, 19–31). Но это невидение – происходящее от радости о другом как о себе самом. Невидение – от погруженности в любовь, которая, по слову святого апостола Павла, не завидует, не превозносится, не гордится... не ищет своего... не радуется неправде, а сорадуется истине (1 Кор. 13, 4–6).

Итак, мы должны сделать следующий вывод: личному нашему совершенству во Христе Иисусе Господе нашем свойственна некая относительность, наподобие эйнштейновой относительности в физике. Ведь принцип относительности не есть принадлежность только описания движения физических тел в пространстве и во времени. Универсальность его простирается на устройство бытия в целом, во всяком случае – каким это бытие представляется нам из понятий рубежа XX–XXI столетий.

В координатах человеческой природы, подлежащей обожению, разница в степенях совершенства очевидна. В координатах любви (этого присущего личностным существам свойства) разница в степени совершенства отсутствует, несмотря на очевидную разную способность нашу проявиться в любви. Такова любви природа.

В христианском обществе это внутреннее двуединство совершенства – спасения человека во Христе Иисусе – внешне исторически оформилось в наличии монашествующих и мирян, причем в известных пропорциях, которые в разные времена были разными. Евангельские Марфа и Мария стали именами нарицательными. Но, впрочем, как внутри монашества, так и в среде мирян возобновляется это разделение на Марфу и Марию повсеместно. Монашеское жительство, как известно, бывает в основном трех родов: общежительное, скитское и отшельническое. Каждый из этих родов жительства по отношению к другому непременно будет либо служением Марфы, либо – Марии. Но и внутри каждого из них, вплоть до различения отдельных лиц, снова неизбежно происходит то же самое. Миряне в этом смысле не отличаются от монашествующих. Только у них труднее указать твердо сложившиеся формы жизни. Но принцип, несомненно, остается тот же самый. Это то, что касается различия в служении Марфы и Марии.

Но гораздо более значимо то, что эти служения связывает, что делает их едиными. И об этом именно был задан вопрос читательницей газеты. А связывает их, можно сказать, золотое правило, сформулированное преподобным и богоносным отцом нашим Серафимом Саровским, чудотворцем, в его знаменитой беседе с Н. А. Мотовиловым. Вот оно: «Лишь только ради Христа делаемое доброе дело приносит нам плоды Святого Духа. Все же не ради Христа делаемое, хотя и доброе, мзды в жизни будущего века нам не предоставляет, да и в здешней жизни благодати Божией тоже не дает». А стяжание благодати Святого Духа Божия и есть конечная и единственная цель жизни каждого христианина, как свидетельствует преподобный Серафим в той же самой беседе. Конечная и единственная цель жизни каждого из нас. Абсолютно любое наше дело по смыслу своему должно быть направлено к ней. И если служение Марфы в этом отношении находится в опасности от многозаботливости, не ради Христа предпринимаемых многих хлопот, о которых авва Исаия сказал, что «опьянение от суетной многозаботливости иссушает голову», то Мариино служение, по выражению преподобного Иоанна Лествичника, должно «…остерегаться праздноскитающегося и сластолюбивого беса».

Загадочность вопроса соотношения служений Марфы и Марии является крепким орешком не только в судьбе каждого отдельного последователя Христова, это соотношение порождало (и порождает) целые направления церковной жизни. В XX веке весьма заметное место имела идея так называемого монастыря в миру. М. Н. Соколова, впоследствии монахиня Иулиания, замечательный иконописец, духовная дочь московского старца святого праведного Алексия Мечева, вспоминает в своих записках об одном из апологетов этой идеи протоиерее Валентине Амфитеатрове: «…Он считал, что… если хочешь работать Христу, то не уходи в монастырь, а устрой себя и живи подлинным христианином в миру. Есть у тебя духовный отец, ты можешь проходить послушание, даже работая где-нибудь на фабрике, заводе, в какой-нибудь другой службе. Можешь посвятить себя служению ближним, пребывая в молитве, хождению, даже ежедневному, в церковь. Можешь совершать основное делание монахов, проходя умную молитву, иметь откровение помыслов своему духовному отцу».

Такого же мнения держался, по свидетельству иеродиакона (впоследствии архимандрита) Софрония (Сахарова), игумен (впоследствии митрополит) Иоанн Шаховской: «Он находил возможным заменить существовавшие до сих пор монастыри трудовыми братскими артелями, видимо, отдавая преимущество трудовой, но, конечно, соединенной с молитвой и целомудрием жизни среди мира». Подвизавшийся в ту пору на Святой горе Афон отец Софроний, можно сказать, возопил на небо: «Для меня было неожиданностью встретить непонимание и недооценку идеалов черного монашества, – пишет он православному англичанину Давиду Бальфуру. – Я думал: неужели Господь отымет от человечества эту, по выражению преподобного Феодора Студита, третью благодать (первая – крещение, вторая – покаяние, третья – монашество)? Неужели действительно пришел срок, когда величайшая, поистине неземная культура будет отвергнута человечеством?» Эта взволнованность афонского инока возникла не на пустом месте.

Преподобный Иоанн Лествичник, размышляя о тайне богоделания во Христе Иисусе, о величайшей славе монашества в этом искусстве искусств, на все времена начертал в своей бессмертной «Лествице»: «Должно исследовать, почему живущие в мире и пребывающие во бдениях, в постах и злостраданиях, когда, по удалении из мира, приступают к монашескому житию, как к месту испытания и подвижническому поприщу, не проходят уже прежнего своего подвига, ложного и притворного. Видел я весьма многие и различные растения добродетелей, насаждаемые мирскими людьми… но они скоро засохли, когда были пересажены на землю пустую, не доступную для мирских людей и не имеющую смрадной влаги тщеславия, ибо любящие влагу растения не могут приносить плода в сухих и безводных местах».

Жестоко это слово для уха и сердца мирянина. Но если принято оно будет с должным в этом случае смирением, то родится от него некая блаженная горячность сердца. Вот в ней-то, может быть, и заключена главная тайна сочетания служений Марфы и Марии! Потому что, хотя, по слову святителя Игнатия, «стремление победить свойство естества, пусть и падшего, возводит к такому подвигу, какого представить себе не могут не испытавшие его», но, как единогласно свидетельствуют святые отцы, иноки являются светом для мирян. А сами они имеют светом для себя ангелов, вторых светов от Первого Света – Бога. Вот каким пламенем пламенеет абсолютно весь Божий мир и в лике Марии, и в лике Марфы.