В наше время мало кто печатает фотографии в ателье или в салоне, а затем помещает их в красивый объемный альбом, который (была такая традиция!) охотно показывает гостям, неспешно переворачивая страницу за страницей. Теперь мы храним свой личный фотоархив чаще всего в компьютере. Захотелось кому-то из друзей посмотреть, как ты съездил, например, на отдых или принял участие в каком-то интересном мероприятии, – пожалуйста, на мониторе в течение нескольких секунд появятся нужные снимки. Другой век, другая скорость и часто – другой взгляд на жизнь, на события. И все же, когда в руки попадают черно-белые фотографии начала или середины прошлого века, сердце замирает. Часто на лицах людей из прошлого проступает такое благородство, такие удивительные глаза смотрят на нас с пожелтевших от времени карточек, что просмотр снимков на компьютере кажется не чем иным, как рассматриванием цветных узоров в одной из любимых игрушек детства – калейдоскопе.

 

Где-то с полгода назад давний друг нашей газеты доктор биологических наук из Санкт-Петербурга Владимир Пономаренко привез мне уникальную фотографию с подписью на обратной стороне: «В центре сидит митрополит Ленинградский и Новгородский Григорий (Чуков), за ним стоит мой дед протоиерей Симеон Поляков. Слева сидит протоиерей Александр Медведский, справа – профессор Ленинградской духовной академии магистр бого-словия Лев Николаевич Парийский и рядом с ним – протоиерей Вениамин Стовровский». Владимир Васильевич сказал, что эта фотография хранится в их семье более полувека. С того самого времени, когда через сорок лет после окончания Санкт-Петербургской духовной семинарии встретились ее выпускники – архипастырь, пастыри, богословы – и сфотографировались на память.

Мне очень хотелось, чтобы читатели «Православной Москвы» увидели этот старый снимок. Вот только долго не могла придумать, как преподнести его в газете. Дать с короткой подписью, кто есть кто на снимке, и этим ограничиться? Но когда стала читать материалы о людях, запечатленных на фотографии осенью 1951 года, то поняла: об их жизненном пути – пути исповедания веры Христовой и сохранения сокровищ Церкви – должны знать не только богословы или учащиеся Санкт-Петербургских духовных школ, но и прихожане православных храмов в разных регионах России. Ведь это наша с вами история – трудная, кровавая и в то же время такая богатая на подвижников духа, истинных воинов Христовых!

Меня всегда поражало явное чудо Господне: человек из очень простой семьи вдруг становится видным церковным деятелем. Высокообразованным, авторитетным. Как, например, митрополит Григорий (Чуков), родившийся в Олонецкой губернии. Кстати, говоря о недавно вышедшей книге протоиерея Владимира Сорокина «Исповедник. Церковно-просветительская деятельность митрополита Григория (Чукова)», профессор протоиерей Георгий Митрофанов, магистр богословия из Санкт-Петербурга, подчеркивает, что в ней на наших глазах сын мужика из провинции превращается не только в выдающегося священника – он становится интеллигентом, совершившим немыслимый для многих путь снизу вверх!

Сам автор книги – профессор Санкт-Петербургской духовной академии, настоятель Князь-Владимирского собора в городе на Неве протоиерей Владимир Сорокин – в одном из интервью сообщил, что он работал над изучением жизни митрополита Григория почти тридцать лет, так как ему всегда было интересно знать, кто же в советское время держал основную линию духовности, просвещения. Проводя много времени в библиотеке, профессор-священник нашел там множество трудов митрополита Григория и заинтересовался его личностью. «В то нелегкое для Церкви время очень важно было удержать духовное образование на хорошем, качественном уровне. Человеком, способным это сделать, явился владыка Григорий», – заключил отец Владимир.

Трогателен рассказ о владыке и одного из старейших клириков Санкт-Петербургской и Ладожской епархии – протоиерея Бориса Глебова, пережившего страшные дни блокады: «Помню, как в 1946 году, когда мне было десять лет, на день Казанской иконы Божией Матери митрополит Григорий приехал в Князь-Владимирский собор. Народу было очень много, и попасть в собор было очень тяжело. Когда владыка вошел в собор и его облачили в голубую мантию, мне показалось, что передо мною не обыкновенный человек, а небожитель. У него было особо благодатное выражение лица и необыкновенно просветленные глаза. И еще удивительно принимал его народ, с благоговением и любовью люди именно принимали святителя. Был он невысокого роста, но очень величествен. Служил прекрасно, с необыкновенным благоговением, не допускал никакой суеты. Также владыка был и прекрасным проповедником... Когда его не стало, мы ощутили что-то страшное, потому что при его жизни чувствовали, что защищены».

Господь судил будущему архипастырю испытать радость семейной жизни с любимой женой, счастье отцовства (у протоиерея Николая Чукова было пятеро детей) и – горечь от потерь близких людей (старший сын пропал без вести на фронте в 1941-м, два других сына и дочь погибли в блокадном Ленинграде). А его самого трижды арестовывали, дважды приговаривали к расстрелу, потом отменяли приговор, несколько раз лишали права учительства и служения, ссылали, репрессировали. Основные вехи пути подвижника: епархиальный наблюдатель церковно-приходских школ и школ грамоты Олонецкой епархии, объездивший на пароходах, лодках, санях, в кибитках, а то и верхом на лошади все ее «медвежьи углы»; ректор Олонецкой духовной семинарии; ректор Богословского института в послереволюционном Петрограде и настоятель Казанского собора; ректор Высших богословских курсов; епископ и затем – архиепископ на Саратовской кафедре; временно управляющий Астраханской епархией, Сталинградской, Тамбовской, Псковской, Олонецкой. После Победы в Великой Отечественной войне архипастырь возглавил Ленинградскую и Новгородскую кафедру в сане митрополита.

В 1946 году, когда появилась возможность возобновить духовное образование в Советском Союзе, прерванное насильственным образом еще в двадцатых годах, – по поручению Святейшего Патриарха Алексия I решением этой сложной и стратегически важной для Церкви задачи занялся владыка Григорий. Ему уже исполнилось семьдесят пять лет, но архипастырь по-прежнему был энергичным, деятельным. Десятилетия назад, будучи еще протоиереем, он писал в своем дневнике: «Так все, что я создавал и где работал, – разрушено: церковные школы уничтожены, семинарии – тоже, приют – сожжен, университетская церковь – закрыта, Богословский институт – тоже. Какая печальная судьба! Не думаю, однако, чтобы дело рук моих – духовное, внутреннее – пропало. Конечно, то святое, доброе, что было глубоко посеяно и в школах, и в приюте, и в семинарии, и в университетском приходе, и в Богословском институте, не могло пропасть, и Господь возрастит плоды в свое время, сохранив их от гибели, ибо ради Его истины дело делалось, и не может оно погибнуть». И вот после войны митрополит Григорий (Чуков) смог убедиться, что Господь сохранил плоды духовного урожая от гибели – они не пропали!

Другой выпускник духовной семинарии – выдающийся проповедник протоиерей Александр Медведский, настоятель Князь-Владимирского собора, – в 1932 году был арестован. Его приговорили к трем годам лагерей: срок он отбывал в Свирлаге. Возвратился из заключения в 1935 году. «Служить нельзя. Между тем надо воспитывать шестерых детей. Он работает ночным сторожем на заводе... очень часто я видел рано утром маленького, одетого в кацавейку старичка с седенькой бородкой, возвращающегося с ночного дежурства. А иногда я видел в Никольском соборе этого же старичка, горячо молившегося за дальней колонной. Это и был недавний кумир православного Питера отец Александр Медведский», – так вспоминал о пастыре церковный писатель Анатолий Краснов-Левитин.

Как по-разному можно увидеть одного и того же человека! Или причиной тому разные обстоятельства, в которые люди попадают? Не могу не привести более поздние по хронологии воспоминания об отце Александре. Протоиерей Михаил Сечейко, ветеран Великой Отечественной войны, рассказывал: «Перевели меня в Князь-Владимирский собор. Вот где была школа! И главным учителем в ней был протоиерей Александр Медведский – знаменитый питерский батюшка 40–50-х годов, один из "китов" – как мы тогда называли их, священников старой школы. Отец Александр одним видом своим мог привести в благоговейный трепет: огромный, величественный, с густым басом... Такая махина! Имел университетское образование, мог по самому крошечному отрывку из Евангелия – по любым двум строкам! – произнести прекрасную проповедь, так раскрыть смысл этих немногих слов, что всем открывалась бездна премудрости, заложенная в них. Его и власти уважали... Он единственный из всего епархиального священства был приглашен на торжественное заседание в Смольный по случаю пятилетия Победы: выступал там перед генералами и адмиралами – говорил без бумажки, но так, что у всех мороз по коже прошел... Бывало, сидит он в алтаре и вздыхает – громко, на весь алтарь. Я к нему подойду: "Отец Александр, что ж вы так вздыхаете?" – "Как же мне не вздыхать, отец Михаил? С меня же еще 58-я статья не снята, я еще "враг народа"!»

Настоятель собора, узник Свирлага, сторож на заводе, с 1949 года – снова настоятель родного Князь-Владимирского собора, затем – в течение многих лет – настоятель кафедрального Николо-Богоявленского собора. Велико милосердие Господа, позволившего Своему верному служителю столько лет нести в безбожное общество свет Христовой правды, проповедовать с амвона знаменитых соборов, где даже в советское время собиралось множество верующих людей!

О Льве Николаевиче Парийском, профессоре Ленинградской духовной академии, магистре богословия, я прочитала проникновенно-теплые строки в автобиографических записках митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия: «До сих пор вспоминаю с волнением свой разговор с инспектором Академии профессором Львом Николаевичем Парийским. "Моих родителей не будет сегодня, – сказал я ему, – к вам, как к отцу, я пришел за благословением перед постригом". Лев Николаевич благословил меня древним складнем, сказав, что эту икону он получил в благословение от митрополита Петроградского Вениамина (сщмч.: †1922), у которого он был секретарем. В своей келье я храню этот образ, как живую связь с новомучениками Российскими».

Преподававший в духовной академии патрологию профессор Парийский на протяжении всей своей жизни ревностно защищал церковнославянский язык от нападок, и в одной из своих статей он писал: «Итак, те обвинения, которые выдвигаются против церковнославянского языка, как непонятного, значительно преувеличены. Утверждения, что язык церковнославянский – чужой и мертвый, несправедливы. Напротив, достоинства церковнославянского языка так велики, что наша задача состоит в том, чтобы сохранить этот великий язык, на котором были построены христианское миросозерцание и жизнь всех славянских православных народов. В области религиозных идей, для выражения высоких религиозных идей и чувств церковнославянский язык незаменим.

Все русские люди, которым дороги славянское братство и единство всех славян, всегда стояли за сохранение общего всем славянского языка. Общий язык объединяет славян. Не потому ли поляки и хорваты часто забывают о своем славянстве и отпадают от славянского единства, что перестали говорить и молиться на языке святых Кирилла и Мефодия? Не обязаны ли сохранением Православия и славянских идей сербы и карпатороссы, которые при самых тяжелых обстоятельствах жизни, в течение ряда веков угнетаемые турками, венграми, сохранили Православие и славянское единство благодаря употреблению церковнославянского языка – языка святых братьев, просветителей славянства Кирилла и Мефодия».

Как актуальны эти мысли и сегодня, когда нападки на церковнославянский язык продолжаются и некоторые хотят нас вернуть во времена обновленчества! Наш современник писатель Владимир Крупин в своей статье «Язык Церкви» сказал по этому поводу, что подобные нападки означают одно: сторонников осовременивания языка не устраивает само Православие. «Церковный язык – язык богообщения. Посягающий на этот язык рвет наши связи с Богом», – заключил писатель.

...К сожалению, об одном из запечатленных на фотографии людей – протоиерее Вениамине Стовровском – я не нашла никакого материала. А что касается протоиерея Симеона Полякова, который воспитал своего внука Володю (нынешнего доктора биологических наук, члена Попечительского совета мемориальной квартиры святого Иоанна Кронштадтского Владимира Васильевича Пономаренко), то я хочу привести слова матушки Валентины – супруги протоиерея Иоанна Варламова, на чью долю выпали война и годы безбожия. Родители давали Вале и двум ее сестрам по пятнадцать копеек на трамвай, думая, что дочери направляются в театр или в кино, а те пешком шли в Троицкую церковь, которая имела форму кулича, а колокольня – форму пасхи (поэтому в народе ее так и называли – «Кулич и Пасха»). И обратно сестры возвращались домой пешком, раздав деньги нищим на паперти. «В церкви "Кулич и Пасха" служил тогда протоиерей Симеон Поляков, мы очень любили его службы. В храме бывали каждую субботу и воскресенье; в воскресенье – утром и вечером, потому что вечером был акафист», – вспоминала матушка Валентина. Отец Симеон ушел в мир иной в 1964 году. Матушки Валентины, помнившей доброго пастыря еще девчонкой, не стало в 2004 году. Но молитвенная память о них среди людей, родных им по крови и по духу, сильна.

А Владимиру Васильевичу Пономаренко низкий поклон за фотографию, которая помогла увидеть еще одну страницу нашей истории в лицах, в незаурядных личностях. Увидеть и почувствовать, как дорога нам история нашей Церкви.