– считает известный художник Павел РЫЖЕНКО.

Перед картинами Павла Рыженко зрители стоят часами. Уходят... Делают полный круг по всему выставочному залу. И снова идут к тем полотнам, которые буквально приковали внимание, не переставая поражаться запечатленной в них глубине мысли и яркости чувств художника.

Нелегкое дело – говорить о работах по-настоящему больших мастеров. Можно рассказать сюжет картины, отметить ее цветовую гамму, порассуждать о манере письма. Но как выразить словами душевное состояние, которое вложил он в свое детище? Как передать ощущения, которые стали результатом пристального вглядывания художника в наше прошлое – далекое и отстоящее от нас всего на несколько десятилетий?

Павел Рыженко пишет на исторические темы.

Но в его картинах ощущается дыхание нашего времени. Казалось бы, знакомые пейзажи, те, к которым привыкли и которые любимы с самого детства. И люди, похожие на тех, кого мы встречаем каждый день. Похожие и все же не такие, как наши современники. Потому что среди героев картин мастера – наши, русские, святые, ратники, защитники Отечества. А много ли среди нас таких героев?

Чтобы понять состояние души мастера, важно не только увидеть его работы, но и услышать его самого. Предлагаю послушать человека, призвание которого – Художник. И это слово, применительно к нему, следует писать только с большой буквы. Точно так же, как пишутся его фамилия, имя и отчество. РЫЖЕНКО. ПАВЕЛ. ВИКТОРОВИЧ.

– Готовясь к разговору с Вами, я столкнулся с одной загадкой: обычно о художниках Вашего уровня и вашей известности написано очень много – в печатных изданиях, в интернете. О Вашем творчестве, действительно, сказано немало, Вас называют легендарным, гениальным, самобытным. Но о Вашей жизни практически ничего не известно. Чем объяснить такую закрытость?

– Никакой тайны из своей жизни я не делаю. Просто у меня незамысловатая, можно сказать заурядная, биография. Если коротко, родился я в 1970 году в Калуге, в 1981-м поступил в художественную школу при институте имени Сурикова, после окончания которой в 1990 году был принят в Российскую академию живописи, ваяния и зодчества. Учился у народного художника России Ильи Сергеевича Глазунова. Затем преподавал в этой же академии на кафедре композиции. С 1996 года занимаюсь самостоятельной творческой деятельностью.

Мой отец, Виктор Федорович, военный, инженер, окончил Московский авиационный институт, еще в студенческие годы стал соавтором изобретения, которое было связано с изменением геометрии крыла самолета. Позже эта разработка была признана новаторской в отечественной военной авиации. Папа служил в Чимкенте, испытывал МиГ-21, МиГ-24. Мама, Любовь Андреевна, окончила Бауманский институт. В Калуге она работала на предприятии, которое было связано с военно-космической промышленностью. Оба моих родителя, как говорится, далеки от искусства.

– То есть до Вас в Вашей семье кисть в руках никто не держал?

– Ну почему же, держали. Оба моих деда, правда, они были любителями, писали для себя. Папин отец, Федор Васильевич, вернувшись с фронта, привез из разрушенной Дрезденской галереи несколько рам из-под картин. У него было одно страстное увлечение: он делал копии с известных полотен, репродукции которых вырезал из журнала «Огонек». Свои работы дедушка вставлял в рамы из знаменитого музея. Это было сочетание наивной безвкусицы с утонченной роскошью, которую придавали «картинам» искусно выполненные рамы. Двухкомнатная квартира дедушки и бабушки в живописнейшем месте Калуги со временем превратилась в музей. В нем были примитивно исполненные копии Шишкина, Поленова, Саврасова... Прежде чем мне выпало счастье любоваться этими картинами в Третьяковской галерее, я их уже видел у себя дома. Да еще в рамах более дорогих, чем в Третьяковке. Понятно, что разница между оригиналом и копиями была колоссальной. К сожалению, вместе с дедушкой ушло и все то, о чем я рассказал: и дома того нет, и квартиры, и картин в дорогих рамах. Но все это сохранилось в моей памяти: овраг, который был виден из окон, тропинка, бегущая вниз, широкая пойма Оки... Всякий раз, когда приезжаю в Калугу, непременно иду к месту, где родился, где прошло мое детство.

Теперь вы и сами, наверное, убедились: биография у меня самая обыкновенная. Единственное, о чем я мечтал, так это не становиться художником. Мне очень хотелось уйти в Афган, но я так и не попал туда. Это, пожалуй, одно из моих немногих несбывшихся желаний. В остальном же стараюсь идти тем путем, которым ведет меня Господь.

Так что, видите, никакой тайны я из своей жизни не делаю.

– Павел Викторович, вопрос о вере очень личный. Но вы сами заговорили об этом. Как вы пришли к Богу?

– Думаю, это произошло по молитвам моей бабушки Анастасии Александровны. Редко встречал я в своей жизни веру такой глубины, какая была у нее. Во время войны она оказалась в Сталинграде. Весь тот ужас, тот земной ад, который случился на сталинградской земле, ей пришлось испытать на себе. Бабушка Настя, тогда девчонка, пряталась от артобстрелов в подвале разрушенного дома. Она рассказывала такие истории, от которых у меня мурашками покрывалась кожа. Запомнила на всю жизнь и поведала мне, как кровь из братских могил сочилась в Волгу, и река становилась бурой от крови павших воинов. В Волге смешалась кровь погибших русских и немцев.

Победа Пересвета 

После войны бабушка заболела раком, но вместе с тяжелой болезнью к ней пришла и вера. После операции она выжила. Единственная в палате. Тогда, как она считала, Господь и обратил Свой взор на нее. Бабушка жила одинокой подвижницей в семье, где в Бога не верил никто, где все над ней потешались. В том числе и я. Помню, как она медленно, потихонечку взбиралась в гору, потом долго шла к храму Святого Георгия Победоносца. И сейчас, когда я приезжаю в город и вижу то расстояние, которое преодолевала моя бабушка на распухших, больных ногах, я не могу сдержать волнения. Подвиг веры кроме всего прочего состоит и в том, чтобы преодолеть себя, свои немощи, свои телесные страдания и, несмотря ни на что, идти к Спасителю. Так поступала и моя бабушка, простая русская женщина Анастасия Александровна.

А крестился я, когда уже поступил в академию. Будучи студентом, впервые решил пройти подвиг Великого поста. Ничего не ел, а только пил воду. Это была, как бы сейчас сказали, диета. Без благословения, без духовной подготовки. И результат сказался очень быстро: в классе слепков института я через несколько недель после такого голодания рухнул в обморок.

После Таинства крещения моя жизнь начала обретать какую-то осмысленность. Теперь мне жалко каждую минуту, потраченную не на то, что я считаю важным и для себя, и для работы. Кто-то удивляется: так много сделано тобой за прожитые годы. Меня же не покидает чувство, что я мало тружусь, поэтому корю себя даже за 10–15-минутные перерывы.

Ослябя

– А каково быть известным художником? Это радость для Вас или тяжкое бремя?

– Сейчас время таково, что быть художником Павлом Рыженко, известным, даже востребованным, очень легко. И я объясню почему.

В нашей стране существует множество людей, которые в силу обстоятельств, и чаще всего материальных, не занимаются серьезно искусством. Реальность жизни в нашем государстве такова, что талантливые художники вынуждены растрачивать свое мастерство на росписях потолков и стен в домах современных нуворишей. Вот и получается, что я нахожусь как бы вне всякой конкуренции. Если бы в нашей стране талантливых людей берегли как зеницу ока, если бы они имели возможность развиваться, твердо встать на ноги, то меня, возможно, среди них никто бы и не заметил. Я был бы одним из десятков. Но таково наше время.

 Тишайший

– Не буду спорить с Вами, но, на мой взгляд, Вы несправедливы к себе. Не есть ли это «уничижение паче гордости»?

– Я передал свои личные ощущения. Сейчас молодые художники не находят в себе силы на истинное творчество. И я думаю, что полное отсутствие мужества и любви к Родине не дает им стимула развивать свой талант. А талантливых людей, поверьте мне, очень и очень много. Я одиннадцать лет преподавал в Российской академии живописи, ваяния и зодчества и знаю это не понаслышке.

– Как Вы относитесь к славе? Вы уже прошли через «медные трубы»?

– Если художник более десяти лет занимается творчеством и его никто не знает, то ему надо менять профессию. Но нельзя забывать и о том, что наша слава, если мы ее достойны, принадлежит только Богу.

Что же касается «медных труб», то смотря что под этим понятием иметь в виду. Если считать «медными трубами» то, что на моей выставке в Костроме побывало 26 тысяч человек, что меня знают тысячи, а может, и сотни тысяч людей, – то да, наверное, прошел. Но, с другой стороны, я никак не ощущаю на себе бремени собственной известности. Совершенно точно знаю другое: все, что я делаю, несомненно, меня либо осудит, либо спасет. Представьте себе, что я своими картинами тысячи людей ввел в искушение!..

– А может, наоборот, подняли...

– Может, и поднял. Но не я буду это определять. Чувство ответственности у человека верующего постоянно живет в сердце, вселяя в него ужас. Но все же надеюсь, что я укрепляю людей, проповедуя в своем творчестве единую идею: вера – царь – Отечество.

– Павел Викторович, хочу процитировать Ваши слова в одном из интервью. «Я предлагаю людям еще раз взглянуть на наше неоднозначное прошлое, полное трагических событий, в которых во всей полноте проявился великий дух нашего народа. Понять, что мы не серая масса, не так называемый "электорат", а народ с богатой историей и самосознанием. Мне хочется верить, что я предлагаю людям альтернативу массовой, "мишурной" культуре, которая заставляет нас забыть о главных вопросах бытия», – сказали Вы. Не в этом ли причина того, что Вы в своем творчестве обратились к истории нашего народа? На Ваших полотнах оживает то, что уже происходило, а не то, что окружает нас сейчас.

– Русская школа – это школа исторической картины. Русский пейзаж тоже имеет место – это несомненно. Такого явления, как, к примеру, Исаак Левитан, Станислав Жуковский, на Западе нет. А с появлением полотен Василия Сурикова, Михаила Нестерова, отдельных произведений Ильи Репина, Василия Верещагина, Виктора Васнецова произошло рождение нового, необычного, не похожего ни на что направления не только в русском, но и в мировом искусстве. Подобное направление в живописи возможно только на изломе эпох, когда проявляется все напряжение духовных, нравственных сил, личного подвига художника, его интеллекта и умения, взглянув в глубь веков сквозь призму личного страдания, отразиться в будущем. Это первым смог сделать Василий Иванович Суриков. Посмотрите на его «Утро стрелецкой казни» – это не просто гениальное произведение, это пророчество о будущем России. Как он смог его увидеть, нам ныне просто невозможно представить. А ведь художнику, когда он создал эту картину, было всего 32 года.

Но вернемся к Вашему вопросу. Исторической живописью занимаюсь и по другой причине: я считаю, все, что было с Россией, – более живо, чем то, что есть сейчас. Наша страна, на мой взгляд, развивается духовно так, будто она возвращается к первоистокам – к Киевской Руси, к Византии, к раннему христианству и в конечном итоге – к Самому Христу. Поэтому и картина должна быть не иллюстрацией истории, а осмыслением современности через прошедшие века, но уже здесь, сейчас, на нашей почве.

Чтобы совершить какой-то поступок, необходимо определить точку опоры. Можно искать ее на примерах так называемых звезд, фотографии которых печатают глянцевые журналы. Этим и занята ныне современная молодежь. Но если в наше время искать точку опоры в подвигах святого благоверного князя Александра Нев-ского или в житии преподобного Сергия Радонежского, то это уже совсем иное. Вопрос в том, кто и что для себя выбирает. Суть творчества, а может, и жизненного выбора современного художника кроется в следующем: или он должен прекратить называть себя художником, или выбрать путь исповедничества. В чьих-то глазах такой подход к творчеству выглядит несовременным, неудобным. Но если следовать ему, то можно говорить о том, что художник, поэт, писатель, композитор состоялись.

Вынужден с горечью констатировать, что русского искусства больше нет. Нет романа, нет симфонии, нет кино. Нет и русской картины. Мы сами себе занизили планку в творчестве.

– Павел Викторович, не слишком ли пессимистично Вы смотрите на сегодняшнюю реальность? Вспомним, в 1834 году Белинский писал: «У нас нет литературы». А в то время жили и творили Пушкин, Гоголь, Лермонтов... Нашему времени тоже есть кем гордиться: Василий Иванович Белов, Валентин Григорьевич Распутин – это не просто литературные классики наших дней, они совесть русского народа...

– Вы назвали всего две фамилии, а культура не делается двумя-тремя писателями, пусть даже самыми талантливыми. Это должны быть десятки, а то и сотни людей, создающих свои произведения в разных областях – литературе, музыке, живописи, кино.

– Как Вам удается в пейзажах, в лицах современников увидеть время святого равноапостольного князя Владимира, преподобного Сергия Радонежского, благоверного князя Димитрия Донского?

– Вспоминаю, как писал диораму «Крещение войска князя Владимира в Херсонесе». Никакого эскиза у меня не было. Мы натянули холст, загрунтовали его. Я встал перед огромным полотном. Представил себе пятно залива, людей на берегу, услышал гул волн и греческое пение вдали... И началась работа. Мне было очень важно ощутить ту эпоху: чтобы пахло дымом, смешанным с запахом стали и конского пота, чтобы раздавалось бряцание чешуйчатых кольчуг, чтобы слышался в воздухе гомон множества голосов. Чтобы рядом с воинами стояли святые, которые проповедовали в то время. Без таких ощущений картину не создать. Такое состояние нужно для того, чтобы, когда пришел зритель, он все это увидел, услышал, прочувствовал, ощутил себя в той эпохе.

Вот для этого меня Господь и призвал. Чтобы я русского зрителя, когда по его согласию, а когда и насильно, привел в определенную историческую эпоху. Чтобы, ощутив себя в том времени русским человеком, он вернулся в нашу реальность все тем же настоящим русским человеком.

Чем дальше отстоит от нас событие, тем ближе оно к нам. Чтобы не фантазировать, а изображать именно то, что ты считаешь нужным, надо быть свидетелем этого. Я точно знаю то, о чем пишу, словно все видел и чувствовал воочию. Когда я становлюсь перед холстом, уже знаю, что буду писать. Не как будто нахожусь в том времени, а действительно нахожусь в нем. Одновременно работаю над тремя-четырьмя картинами. Не делаю над собой никаких усилий, когда пишу разные эпохи. Точно знаю, как изобразить Константина Великого и одновременно на другой картине Евпатия Коловрата – людей разных времен, разных эпох.

– Многие ценители Вашего таланта называют полотна, посвященные Царской семье, самыми пронзительными в вашем творчестве. Как Вам работалось над ними?

– Этот этап в моей жизни стал рождением меня самого. Я вернулся из армии и уже крестился. Но почему-то впал в какое-то затяжное уныние. Шел 1992 год. Лето. Я сидел в комнате, было жарко. На сердце навалилась такая тоска, что жить не хотелось. Во всем я ощущал какую-то шаткость, неустойчивость. Помню, включил «ящик». Показывали документальный фильм о Царской семье. Тогда эта тема, как вы помните, была всем интересна. И вдруг в конце фильма пошли совершенно потрясающие кадры: склон какого-то оврага, его прорезает длинная деревянная лестница, внизу стоит двуколка, в ней сидит казак. А по лестнице спускаются Царь и Наследник. И вдруг кадры киноленты замедляются, Николай II и отрок Алексей идут все медленнее и медленнее. И в это время начинает звучать голос великого архидиакона Константина Розова. Его могучий проникновенный бас словно вкладывает нам в душу слова: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром...» Я сидел, не смея пошевелиться, меня словно насквозь копьем пронзили. По щекам текли слезы, но я ничего не мог с собой поделать. И вдруг Наследник повернул голову и улыбнулся. Мне лично! И тогда я ощутил, что он меня любит и улыбается мне. А это я его убил. Так же, как и многие-многие из нас. Своим скотским безразличием ко всему, кроме себя лично. С того момента, с ощущения всеобъемлющей любви светлого отрока ко всем нам, я и начал жить по-настоящему.

Картин, непосредственно связанных с Императором Николаем II, у меня четыре. Царя трудно писать много раз. Думаю, что глубже того ощущения, которое я испытал при работе над теми полотнами, мне уже не пережить. Один раз написал глаза царевы перед расстрелом – и все, больше не надо к этому прикасаться, лучше уже не выйдет. Я не в состоянии второй раз пережить напряжение, которое было при работе над теми полотнами, – у меня разорвется сердце, я не смогу больше жить. Если получилось сразу, с ходу, то, значит, на этом надо остановиться. Каким-то непостижимым образом у меня получилось. Не я так считаю – люди говорят. Стоят перед картинами и плачут. Значит, мы почувствовали одно и то же. Что-то единое запало и им, и мне в душу.

– Павел Викторович, есть ли такое явление или личность в нашей современной истории, которые Вы хотели бы изобразить?

– Все время жалею о том, что не написал портрет приснопоминаемого Святейшего Патриарха Алексия II. Сколько сделал он для нашей Церкви, для народа Божия после долгих окаянных лет, когда даже имя Господне было под запретом! Сколько открыл храмов, монастырей, сколько посетил городов и сел, уже одним своим присутствием вселяя в людей надежду, сколько совершил богослужений, скольких утешил и сколько отер слез! После кончины Первосвятителя я создал три его портрета. А при его жизни не сделал этого, о чем сейчас жалею. Вот поистине великая личность!

В политике, да и в искусстве тоже, не вижу ни одной персоны, которую мне хотелось бы изобразить.

– С каким периодом из русской истории Вы сравнили бы наши дни?

– Мне кажется, сейчас мы уже прошли эпоху Смутного времени. Но, с другой стороны, я не могу найти в нашей истории даже отдаленных примеров того, что происходит ныне. Никогда в России не был узаконен порок так, как в наши дни. Причем во всех сферах.

– В прессе одни журналисты утверждают, что Вы светский художник, а другие говорят, что Вы православный художник. Как бы вы сами определили свое место в современном искусстве?

– Ощущаю себя вовсе не художником. Если бы все сложилось иначе, я был бы военным – ощущаю в себе талант именно воинский, офицерский. Говорю совершенно серьезно. Мне мало того, что я делаю. Есть такие темы, которые невозможно изобразить посредством живописи. Хотелось бы когда-нибудь снять фильм. К примеру, о том, почему мы, русские, дошли до такой жизни, до которой докатились сейчас.

Но вернемся к вашему вопросу. Я всегда был против понятия «православный художник». Я русский художник. А русский художник не может не быть православным. Если ты разделяешь чаяния и мысли своего народа, если предельно отождествляешь себя с ним, то ты не можешь не быть христианином. Потому что мы, русские, – не как толпа, а именно как народ, – и стали народом благодаря Христу. И мы все время ищем Господа, стремимся к Нему. Мы блуждаем, спотыкаемся, падаем, но идем к Отцу своему.

– В процессе нашей беседы я понял, что Вы любите. А чего Вы не приемлете?

– Не люблю лицемерие. Ненавижу этот грех, в том числе и в себе самом. Не могу, к примеру, воспринимать разумом такое явление, когда мать или отец приходят в храм и бьют поклоны, а их ребенок в это время пьет «Отвертку» в подворотне со своими сверстниками. Православие – это высшая степень ответственности. Если ты себя считаешь христианином, то нужно так жить, чтобы быть примером для других. Или же молчать и никому не демонстрировать своей веры, чтобы не вводить других в соблазн. Видеть недостатки в других – это тоже грех, что-то принимать или не принимать можно только в себе самом. Для меня русские – все свои, родные. А за родных душа болит особенно.

Беседовал А. ХЛУДЕНЦОВ, Фото В. ХОДАКОВА