Загадки и истоки народа запечатлены в его быту, труде, нравах, мыслях, песнях, сказаниях и поэзии. Истинный поэт выражает существо и образ своего народа. В ночь на 10 июня 1974 года композитор Георгий Свиридов сделал в дневнике примечательную запись: «Слушал по радио стихотворения А. В. Кольцова в прекрасном исполнении неизвестной мне артистки (возможно, провинциальной, из Воронежа?). Какая красота, какая чистота, неподдельность, простота и вместе с тем изысканность речи! Тронула меня до слез. И это полузабытый, да, сказать вернее – забытый поэт.

В какой-то литературной заметке (в календаре, кажется, т. е. для «народа») он назван «воронежский песенник», а не «поэт». Почему такое унижение?»

Почему Кольцов относится в России к замалчиваемым поэтам? Великий композитор сначала объяснил это «лавочным тоном, коммерческим духом» (что тоже правильно), которые задаются у нас, но потом определенно выразил окончательное мнение: «Дело не в коммерции, а во власти над душами людей, над миром, если угодно». Все не так просто и не случайно, как кажется на первый взгляд.

Можно ли предать забвению Алексея Кольцова? или Гоголя? или Тютчева? Вряд ли, они – частичка нашей души! Для русского человека Кольцов останется Кольцовым.

Без Алексея Кольцова русского человека не представишь. В русской душе он, прежде всего, связан с песней – удалой, широкой, сердечной, затрагивающей самое сокровенное, самое чувствительное в человеке и вызывающей прилив добрых чувств и силы. Его песни, которые Некрасов назвал «вещими», трогают необъятностью мыслей, проникновенностью чувств, размашистостью, пронзительной тоской.

В душу вливается неописуемое чувство беспредельности, вечности, раздолья, силы... Человек среди неоглядного безбрежия не может не верить в добрую высшую силу, ибо меняется и масштаб мыслей и чувств. Колышущееся под ветром напоенное бодрящим и кружащим голову ароматом высокотравье так и манит взяться за косу. И тут же наплывают, заполняют неуемностью все клетки тела другие кольцовские строки:

За этими словами мгновенно следует новый помысел с иными оттенками чувства о бренности всего земного:

и голову туманят иные мысли, мажор опечаливается минором, и наплывают извечная русская грусть, не покидающее, тревожное ожидание чего-то неожиданного.

Это самая любимая песня Кольцова, со слезами на глазах признавшегося: «В нее-то всю душу свою я вылил!»

Творчество поэта затрагивает многообразные стороны бытия, переливается массой мыслей, чувств, цветов и оттенков, наводит на раздумья о судьбе народа. В лавине красок и образов звучат сила и бессилие, радость и горе, необъятность видимого и прикосновение незримого. Его песни пронизывает щемящий лейтмотив с примесью горести и грусти, даже тогда, когда он искусно запрятан: не успеваем мы ощутить сладость жизни, ее приволье, смириться со всеми ее жуткими противоречиями, преодолеть все разочарование в ней. Грусть – это образ Руси.

У него часто встречаются слова «грусть», «печаль», «кручина». «Душа грустит моя невольно», «Что грусть земли?», «Грустно среди пиршества о могиле взгадывать»... Как стон из души вырывается горькое признание:

Да и как не грустить, не печалиться в России? Русская грусть, по стихотворениям Кольцова, – не греховная печаль, навеваемая злым духом, не следствие гневных помыслов или неудачи в удовлетворении какой-либо страсти. Она идет от зовущей к очищению совести, от неутолимой жажды покаяния, стремления к совершенству в мире сем. Это печаль по Бозе в своем сердце! Как не разделить неутешное горе поэта, воскликнувшего: «Творец всемогущий света! Твоя воля, Твои советы мудры; но непостижим нам Твой закон!..»

Песни Кольцова при всей их ностальгии наталкивают на одну мысль, одно духовное состояние, присущее русской душе, – ее тягу к раздолью, к самозабвенному труду, к свободе от всего мелочного, заземленного, устремленность к воле – к Богу:

В такой грусти есть очищение. Кольцов – подтверждение слов Н. В. Гоголя: «Истинная национальность состоит... в самом духе народа». Поэт глядит на сторонний мир «глазами своей национальной стихии, глазами всего народа, когда чувствует и говорит так, что соотечественникам его кажется, будто это чувствуют и говорят они сами». В этом особое свойство сопереживающей поэзии и раздумий Кольцова. «В его стихах, – уловил

Н. А. Добролюбов дух личности поэта, – впервые увидали мы чисто русского человека с русской душой, с русскими чувствами, коротко знакомого с бытом народа, человека, жившего его жизнью и имевшего к ней полное сочувствие».

Кольцов сам удивлялся резким перепадам в одной и той же народной песне; то в ней изливается «разгульная энергия, сила, могучесть», то звучат «какая-то болезнь, слабость, бездушье». «В ней, кроме ее собственной души, есть еще душа народа в его настоящем моменте жизни» – эта мысль Кольцова помогает понять и состояние народной песни в какой-то период, и состояние народа, который ее поет. Затухание народной песни – очень опасный симптом. Песню он видел только в контексте жизни и мировоззрения православного народа.

В его стихах русский язык становится еще богаче оттенками, искреннее, убежденнее благодаря весьма существенному проникновению интонаций и мелодики в его бездонные смысловые глубины. Кольцов демонстрирует неизмеримые возможности, сакральность родного языка, который ныне тужатся искалечить, опошлить и обезбожить тупыми иностранными оборотами и фразами, жаргонизмами и матерщиной.

Вряд ли ответит человек, откуда в нем берется поистине неземная музыка; душа, даже самая истасканная в глупых земных ристалищах, неустанно поет, пускай и негромко, но поет. Большая же душа поет особенно мелодично, проникновенно, раздольно. Полно изумления восклицание самого Кольцова в стихотворении «Мир музыки»:

«Малорослый, коренастый, со скулистой, чисто русской физиономией и весьма пытливым и наблюдательным взглядом», по описанию Н. В. Станкевича, этот человек сам был настоящей русской песней и в жизни. После Кольцова русская песня преодолела сословные границы и стала выражать душу всего народа. В хаосе сознания любого русского человека нет-нет да мелькнут слова и образы из Кольцова. В 1930 году И. С. Шмелев рассказал в письме И. А. Ильину о своих творческих делах. «Писал "Сборы", и вдруг так сладко, так ласково понял красоту петого в детстве, раннего – "Красавица-зорька в небе загорелась... из большого леса солнышко выходит..."», – из тайников сознания писателя выплыла «Песня пахаря».

Державин, Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тютчев, Достоевский подали пример подхода к жизни, понимания ее главной идеи и тайны – святости. Ту же миссию выполнял Кольцов, на себе познавший нужды, горести, беды и радости народа, прозу и поэзию русской жизни.

Его путь – иллюстрация того, как в конкретной среде складываются и созревают психология и мышление человека. Поэт открывает тайну, которая редко доходит до сознания: в труде человек спасается, находит счастье. Он спел гимн земледельческому труду, радости, которую он приносит крестьянину. Через труд человек приходит к воле, одной из опор русской души.

Кольцова не представить без его дум; корни этого жанра словесно-музыкального творчества – в XV–XVII веках. В них его «смелый ум с мольбою мчится к провиденью». Он стремился вникнуть в самые священные, сокрытые тайны мироздания, облекая свои открытия в щемящие мелодии. Мир прекрасен, нужно быть каменным, чтобы не почувствовать его красоту и величие. «Бездна звезд на небе, бездна жизни в мире»... Но красота мира усложняется его таинственностью и сложностью. «Целый век я рылся в таинствах вселенной», – признался поэт в стихотворении «Неразгаданная тайна». И он пришел к заключению, что

Часто не знаешь, где в происходящем быль, а где небылица. Однако жить-то приходится именно в таком неисповедимом мире. Какова же эта жизнь, с точки зрения поэта?

Но человек не может всечасно жить в плену неясных, безотчетных страхов, ощущениями и инстинктами, ибо «дух вечной жизни так бессознательно живет» в нем. Вот почему Кольцов упорно ищет волю Божью, Промысл для себя и для всех. О поступательном приближении к тайнам природы и мироздания Кольцов пишет в стихотворении «Поэт»:

Поэт все время отталкивается в своих исканиях от евангельских наставлений, сознавая в них высшую правду: «Властелин-художник создает картину – великую драму, историю царства». Над этой тайной изначально ломают голову люди, приближаясь к торжеству «над бездушной смертью».

Дума «Человеческая мудрость» начинается с убийственного по своей прямоте философского вопроса: «Что ты значишь в этом мире, дух премудрый человека?»

Нельзя жить на земле и не задавать этого вопроса. Ответ поэта принципиален, приближает к истине, потому что идет не от рассудка, не от отвлеченных умствований, а от Божией мудрости:

В жизни все извечно повторяется. Так уж устроено, что добро совмещается со злом, благочестие – с безбожием, чистота – с грязью, а каждый новый человек воспроизводит ошибки прежних поколений и не учитывает их печального опыта. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем (Еккл. 1, 9). Эту библейскую мысль Кольцов развивает в думе «Жизнь»:

И никуда от этого не уйти, ибо люди противятся заповедям. Они тянутся к тому, что им неполезно и вредно. Представления о добре и зле не изменились со времен Кольцова. Поэт хорошо понимал природу зла, непрерывно размышляя над этой вечной проблемой. «На людей сердиться нельзя и требовать строго от них нельзя; кривое дерево не разогнешь прямо, а в лесу больше кривого и суковатого, чем ровного, – признается он в одном из писем. – Люди правы: они судят по-своему».

Человек прекрасен как образ Божий, но надо еще и стремиться быть подобным своему Божественному образу – в этом величие, красота и свобода человека, только тогда и образ Божий не будет искажен. Далеко не все следуют этому закону, досаждая друг другу, становясь рассадниками зла. В стихотворении «Плач» Кольцов обращается к Богу по наиболее важным мировоззренческим вопросам, прежде всего по двум главным заповедям:

Однако поэт не осуждал никого, стараясь быть объективным к ближним и не наживать врагов. «С моими знакомыми расхожусь помаленьку, наскучили мне их разговоры пошлые, – указывал он в одном письме. – Я хотел с приезда уверить их, что они криво смотрят на вещи, ошибочно понимают; толковал так и так. Они надо мной смеются, думают, что я несу им вздор. Я повернул себя от них на другую дорогу; хотел их научить – да ба! – и вот как с ними поладил: все их слушаю, думая сам про себя о другом; все они у меня люди умные, ученые, прекрасные поэты, философы, музыканты, живописцы, образцовые чиновники, образцовые купцы, образцовые книгопродавцы; они стали мной довольны; и я сам про себя смеюсь над ними от души. Таким образом, все идет ладно; а то что, в самом деле, из ничего наживать себе дураков-врагов. Уж видно, как кого Господь умудрил, так он со своею мудростью и умрет». Не мирясь с дурным воздействием времени, Кольцов укрывался в личном микроклимате, под сенью закона совести, Божьего Промысла и любви к ближним. Помня о дурмане худых сообществ и беззакония, он елико возможно выбирал свою среду добродетельных людей, ослаб-ляя путы внешнего мира страстей и пристрастий.

Лишь однажды в нем выплеснулось чувство крайнего разочарования в слепой судьбе: 13 марта 1837 года Кольцов излил безутешное горе в письме в связи с гибелью Пушкина. «Прострелено солнце. Лицо помрачилось, безобразной глыбой упало на землю! Кровь, хлынув потоком, дымилася долго, наполняя воздух святым вдохновением недожитой жизни! – изливал он свою неописуемую кручину. – Слепая судьба! Разве у нас мало мерзавцев? Разве, кроме Пушкина, тебе нельзя было кому-нибудь другому смертный гостинец передать? Мерзавцев есть много – за что же ты их любишь, к чему бережешь? Мерзавка судьба!.. Творец всемогущий света! Твоя воля, Твои советы мудры; но непостижим нам Твой закон!..»

На это убийство Кольцов отозвался волнующим «Лесом». Пушкин с его многомерностью виделся ему во всеобъемлющем образе леса, одной из определяющих стихий нашей жизни с ее первозданной красотой, таинственными звуками и явлениями. Что ни дерево в нем, то своя краса, загадка, своя недосказанность: выше леса, говорили в старину, только солнышко красное. В песнях воспеваются «леса», «лесочки», «леса темные», «леса-дубровушки»... Лес для русского человека – сад Божий. Все в нем будоражит воображение.

(Продолжение следует)