Когда я слушала рассказы отца-фронтовика о том, как ему за все те четыре года, что он воевал с врагом, ни разу не довелось поспать на простынях – только в окопах или, в лучшем случае, в какой-нибудь крестьянской избе на полу, сердце сжималось от сочувствия к нему. Когда я слушала маму, как фашисты угоняли ее, совсем юную и страшно напуганную этими гогочущими нелюдями, в Германию, я не могла сдержать слез. Слезы хлынули из глаз и после рассказа одной пожилой женщины, жившей в небольшом селении под Керчью. Во время кровопролитного сражения за город (линия фронта четырежды проходила через Керчь) погибло много наших бойцов – солдат и офицеров Красной армии. И вот она, девчонка, только что окончившая школу, решила предать земле тех, кого пуля или снаряд сразили недалеко от ее дома. Девушка доставала из нагрудного кармана погибшего документы и тащила его на себе в свой яблоневый сад, где сумела вырыть достаточно глубокую яму. А уже после войны сюда многие годы на День Победы приезжали люди из разных уголков России, Украины, Белоруссии, Грузии, Азербайджана – родственники героев, павших смертью храбрых.

Спустя годы такую же сильную, мужественную женщину я встретила и в Курской области: она после знаменитой битвы под Прохоровкой, собрав, как говорится, волю в кулак, стараясь не кричать от ужаса, перетаскивала убитых к вырытой ею яме, ставшей огромной братской могилой. Лет пятнадцать назад над этой могилой поставили большой православный крест работы известного скульптора Вячеслава Клыкова, уроженца Курской области. А эта женщина каждый год по весне высаживала здесь цветы, семена которых ей привозили благодарные люди, прослышавшие об ее подвиге...

Но в этом году, когда наш народ вспоминал 70-летие начала Великой Отечественной войны, я почувствовала, что на меня нашло духовное оцепенение. Казалось, душа устала сопереживать всем трагедиям, что звучали в рассказах фронтовиков по радио и телевидению. И вдруг в редакцию пришла бандероль с двумя книгами – Ольги Мельниковской «Судьба моя – счастливица» и ее дочери – члена Союза писателей Москвы Антонины Сымонович «Мама. Воспоминания и стихи». Антонина Эрастовна писала, что она прочитала в нашей газете публикацию о книге ленинградки-блокадницы Нинели Корибской «871 день». Ее мама, Ольга Николаевна Мельниковская, тоже пережила блокаду, будучи студенткой Ленинградского университета, и тоже написала воспоминания об этом. «Если можно, – просила Антонина, – передайте один экземпляр книги моей мамы в Центральный музей Великой Отечественной войны на Поклонной горе». Просьбу Антонины Сымонович мы выполним. А экземпляр мемуаров, предназначенный нашей редакции, я взяла домой почитать, и с первых же страниц куда только делось мое духовное оцепенение! Я читала, плакала, перечитывала – не могла оторваться.

Ольге Николаевне было 83 года, когда книга вышла в свет. В предисловии к ней автор отметила, что хочет воздать должное людям, с которыми свела ее судьба: «Память о них не должна умереть вместе со мной и со смертью тех, кто помнит о них и любит их. Живая и горячая любовь наша да пребудет с ними! Пусть она согреет наши и их души!»

Ольги Николаевны, как сообщила ее дочь, уже нет в живых. Но, глядя на ее фотографии (вот она – восторженная, романтически настроенная студентка первого курса исторического факультета ЛГУ; вот уже с мужем – ученым-археологом, неординарной личностью, душевным и высокодуховным человеком; а вот с маленькой дочкой на руках), я живо себе представляю эту женщину на разных этапах ее жизненного пути. Мне близки и понятны ее слова: «Прожито одновременно как бы две жизни – очень тяжелая и очень счастливая». Думаю, к этой книге можно и нужно будет вернуться в последующих публикациях – столько всего важного, душеполезного в ней содержится! Такой трогательный пример любви двух «половинок», их верности друг другу предстает перед глазами! Но сейчас я хочу познакомить читателя с самой трагической главой, посвященной блокаде.

Буквально каждый ее эпизод-воспоминание произвел на меня сильное впечатление. Влюбленная восторженная девушка, уехавшая из Москвы в Ленинград, чтобы учиться в одном городе с юношей, покорившим ее сердце, хлебнула горя сполна. Вы можете себе представить взрослого человека, который весит 34 килограмма? Такой истощенной студентка Ольга стала в течение блокады. А за время пути в Саратов, куда впоследствии эвакуировали университет, она потеряла из своего небольшого веса еще шесть килограммов и стала весить 28 килограммов...

Когда началась война, Оля и ее подруга Фаня сразу же пошли в военкомат проситься на фронт. Однако ничего определенного им там не сказали. И тогда девушка решила ехать к родителям в Москву. Она встала в огромную очередь за билетами, но, как признается в своей книге, в какой-то момент заговорила совесть: мол, это дезертирство! В Москве куда меньше опасности! И что тогда сделала девятнадцатилетняя студентка, закончившая первый курс университета? Направилась в самый конец очереди, выбрала симпатичного толстяка с расстроенным лицом, чем-то напоминавшего ей Пьера Безухова, и поставила этого незнакомого человека, безмерно удивившегося ее поступку, на свое близкое к кассе место. А с верной по-другой Фаней они вскоре записались на курсы медсестер (правда, учиться им не пришлось, так как от университета их послали рыть окопы под Ленинградом, затем под Лугой и под Новгородом).

«Под Новгородом на окопах досталось нам трудностей и опасностей в полную меру, – написано в книге. – На работу шли под пулеметным обстрелом, жили в огромном сарае среди чистого поля – прекрасная цель для вражеского бомбардировщика. Но паники не было, только отдельные случаи, когда кто-то один в ужасе бросался на стены. В прекрасный солнечный день видели мы, как бомбардировщик с подвешенными двумя бомбами охотился за нами. И вдруг наши зенитки сбили его! Ребят выпустили посмотреть – среди обломков самолета были четыре или пять трупов обгоревших итальянских летчиков».

И еще одну цитату, важную как для понимания характера автора пронзительной книги, так и для понимания духа той эпохи, я приведу здесь: «Блокада – это не только невыносимый голод, но и дикий холод, отсутствие не только света, но и воды, а у многих и жилища, как было у нас, живших в руинах разбомбленного общежития. Нас, студенческую молодежь, часто иногородних, не имеющих в Ленинграде родных, каких-то самых малых запасов, имущества, денег, особенно поддерживали чувство коллективизма, вера в преодоление всех трудностей, взаимопомощь. Я не помню ни у меня, ни у подруг состояния душевного разлада. Отчетливо представляя себе всю тяжесть ситуации, в которой могли погибнуть, мы как-то сумели возвыситься над всем тем, что обрушилось на город и его жителей».

После рытья окопов Оля и Фаня стали работать в одной ленинградской артели грузчицами, где им пришлось таскать неподъемные бревна. Когда был объявлен набор в прифронтовой госпиталь, подруги пошли туда санитарками. (Кстати, с должности грузчицы начался послужной список Ольги Николаевны Мельниковской, который зачитывали потом на защите ее диссертации.) Все было в жизни блокадного Ленинграда: поразительное мужество, благородство многих людей и – подлость, которую замалчивать нельзя. Рассказ о двух случаях, связанных с хлебными карточками, перевернул мне душу. Случай первый: Олина подруга Марина Орлова потеряла карточки, на которые выдавали 400 граммов хлеба в сутки. И вот приходит к убитой горем девушке милиционер и отдает ей карточки. То есть ни тот, кто их нашел, ни сам милиционер не смалодушничали, не оставили их себе, хотя голод тогда был страшный. Позже Марина скажет подруге, что это стало самым сильным ее воспоминанием о блокаде...

У самой Оли эти драгоценные карточки пропали во время дежурства в госпитале. Она положила свою сумку в тумбочку, а через час хватилась – нет карточек! Раненые в палате взволновались, чтобы девушка не подумала на них. Она и не подумала. Сразу поняла, что сделать это мог только один человек – ее сменщица санитарка Шура. Подопечные пообещали делить еду, которую им приносят, не на двадцать четыре, как прежде, а на двадцать пять порций, чтобы спасти Олю от голода. Но тут двое, что были поздоровее остальных, узнав адрес Шуры, отправились к ней домой и вскоре принесли украденные карточки – правда, с вырезанными на два дня талонами. А Фане, столкнувшейся с людской подлостью, украденные карточки не вернули. И через много лет Фаня написала врачу, который должен был оперировать Ольгу Николаевну: «Первого января 1942 года у меня украли все продовольственные карточки. Я была обречена на голодную смерть. Спасла меня Оля. Делила со мной свой скудный паек». Пожилая женщина умоляла врача спасти жизнь ее самоотверженной подруги.

Ольга Мельниковская – девушка с дворянскими корнями и Фаина Розенблюм – дочь бедного еврея-жестянщика из Витебска, ставшего в годы войны партизаном (немцы его схватили и повесили, а мать и двух дочек убили на пороге их собственного дома), прожили долгую хорошую жизнь, в которой были любовь и радость материнства. А тогда, в войну, они не просто бедствовали – практически каждый день находились на грани жизни и смерти. Но выстояли, пережив много потрясений. Особенно потрясла их обеих первая смерть, случившаяся на Олиных глазах. Ночью в госпиталь привезли раненого, который всю ночь бредил. Утром оказалось, что это был восемнадцатилетний юноша с тяжелейшим ранением в спинной мозг. Пришла его мама-ленинградка и все вспоминала, как ее сын замечательно пел. Олю, стоявшую у его постели, раненый принял за невесту и все кричал: «Вера, Верочка!» Но вот он затих, голова свалилась набок.

Оле с Фаней пришлось тащить покойного в мертвецкую больницы, где был другой госпиталь. Те двести метров дались им нелегко. Часто останавливались: то у одной носилки падали из обессилевших рук, то у другой. Много лет спустя дочь Ольги Николаевны Антонина написала со слов мамы и опубликовала стихотворение «Памяти юного Михея Фирсова, умершего от ран»:

Спустя какое-то время Оля напишет в своем дневнике об обитателях разбитого бомбой университетского общежития, превратившегося в черную холодную дыру, где в коридорах лежали мертвые студенты: «Умирают, если не надо никуда идти на работу. Иногда даже сил не имеют встать, чтобы сходить за хлебом. А мне умирать не хочется. Совсем нехорошо, тошнит. Неужели буду когда-нибудь сидеть в теплой комнате перед печкой и варить кашу? И чистая буду».

И вот через тридцать лет после войны в ее квартире раздался звонок. Звонила Мила Эльяшова, соседка по студенческому общежитию, пережившая вместе с ними блокаду. «О тебе, Оля, идет слава, что ты – счастливый человек. Я хочу видеть счастливого человека», – сказала она. «Приезжай, у меня как раз на обед почки в сметане. И муж налицо», – ответила Ольга Николаевна, обрадованная звонку, как сокровенной весточке из далекой юности, и тому обстоятельству, что Эраст Алексеевич в это время был не в экспедиции на археологических раскопках, а дома.

В 83 года Ольга Николаевна скажет, что ее жизнь условно можно поделить на три периода. «Первое тридцатилетие – война, блокада, чахотка, личные переживания, невзгоды, почти полное неверие, – читаю в ее мемуарах. – Второе тридцатилетие – счастье большой взаимной любви, перекрывшее все трудности. Маловерие, переходящее в веру». А в третий период жизни, когда горячо любимый муж умер и она стала вдовой (во что долго не могла и не хотела поверить), когда ей пришлось бороться с раком и в этой борьбе со страшной болезнью помогали верные друзья и замечательные врачи, безмерная забота дочери, а также стихи Антонины, берущие за душу, Ольга Николаевна в этот тяжелый период зрелой жизни поверила в Бога окончательно и бесповоротно.

В книге ее дочери Антонины Сымонович «Мама. Воспоминания и стихи» есть такие строки: «Мама – светлая христианская душа; столько лет мы помогали заключенным колонии (город Верхотурье на Урале) в трудные 90-е годы и вообще бедным людям, а последние годы – храму в селе Боголюбове, которому необходимы средства на восстановление. Лептой, но и сейчас стараюсь это делать». Вспоминала об этой помощи и Ольга Николаевна, откровенно рассказав в книге об одном случае, который не может пройти мимо сознания верующего человека. Однажды старосте православной общины колонии потребовалось весьма дорогое лекарство. У него сильно болела нога, и только оно, по утверждению врачей, могло помочь. Ольга Николаевна какое-то время находилась в раздумьях: если купить лекарство сейчас, удастся ли дожить до очередной пенсии? Взволнованная, она подошла к одной из книжных полок своей домашней библиотеки, насчитывающей несколько тысяч книг, и взяла первую попавшуюся. Это оказалась книга о докторе Федоре Гаазе, который всю жизнь помогал заключенным! Сомнения тут же отпали, лекарство было куплено и отправлено в колонию.

В предисловии к книге «Судьба моя – счастливица» одним из эпиграфов взяты слова святого апостола Павла: Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими (Рим. 12, 15). Я и радовалась, и плакала, читая о преодолении нашей современницей неимоверных трудностей, о любви и дружбе, что подарили ей, прожившей на земле восемьдесят шесть с половиной лет, ощущение огромного счастья и привели ее к Богу.