В миру ее звали Анастасией Александровной Неверовой. В рясофоре – матерью Евдокией. Я буду называть ее тем именем, которое ей дали уже при постриге в мантию, – Елевферией. По-гречески это имя означает «свобода». Согласитесь, звучит более чем необычно: монахиня по имени Свобода. Впрочем, она и впрямь была необыкновенным человеком. Другую такую монахиню мне вряд ли доведется когда-нибудь встретить.

Я познакомилась с ней в 1988 году. Мать Елевферия была быстрой, с резкими движениями и при этом общительной и улыбчивой, с глазами, в которых и в старости светился огонек жизни. Если бы меня попросили охарактеризовать ее одним словом, пожалуй, лучше бы подошло именно это – «живая».

Юродивый и щеголиха

Мать Елевферия (в ту пору еще Настенька Неверова) родилась 31 декабря 1915 года в селе Ровдино в многодетной крестьянской семье. Родители ее, Александр Осипович и Анна Николаевна, были людьми глубоко верующими. Они заботились не только о том, чтобы выучить своих детей грамоте, но и воспитывали в них уважение к старшим, любовь к храму, к молитве. Надо сказать, что впоследствии с матерью Елевферией общались люди, имевшие высшее образование или ученую степень. Но удивительно – они не замечали, что их собеседница окончила всего лишь церковно-приходскую школу. Ведь, по мнению святителя Николая Сербского, «образованный человек – не тот, кто более или менее начитан, а тот, кто образован внутренне, кто сообразен образу Божию».

Когда Анастасии исполнилось лет 14, она вслед за своей старшей сестрой Клавдией переехала в Архангельск, где выучилась на повара. Об этом периоде своей жизни мать Елевферия рассказывала предельно честно, ничего не утаивая и не приукрашивая. Да, деревенская девочка не смогла устоять перед городскими соблазнами, развлечениями. И на танцплощадку ходила, и в кинотеатр «Арс», и на балет «Лебединое озеро». И одевалась по-городскому – пестрое платьице со щеголеватой брошкой-камеей у воротника, красный беретик, из-под которого выбивались коротко остриженные кудряшки-завитушки...

Однажды, перечитывая Евангелие, Настенька Неверова осознала, что стоит перед выбором. С кем она? С Богом? Или с теми, кто в поисках развлечений забывает о Нем? Легко ли было веселой, красивой, общительной девушке сделать подобный выбор?

Но она сделала его – однажды и навсегда.

Теперь в свободное время Настенька посещала Свято-Ильинскую кладбищенскую церковь, после разрушения в начале 30-х годов городского собора ставшую кафедральным храмом Архангельска. Она сохранилась доныне и безмолвно хранит память о множестве исповедников Православия – священнослужителях и мирянах, молившихся или служивших здесь. В числе их были святители Антоний (Быстров) и Лука (Войно-Ясенецкий), епископ Леонтий (Смирнов) и мирянин-подвижник Василий Рахов, монахини из Сурского, Холмогорского и других, к тому времени уже закрытых, монастырей, ссыльные священнослужители... И человек, ставший духовным отцом Настеньки Неверовой, – иеромонах Игнатий.

О нем мне рассказывали сама мать Елевферия, ее сестра Клавдия, а также бывшая медсестра С. Г. Анненкова. Фамилия отца Игнатия неизвестна. В тридцатые годы он был выслан в Архангельск откуда-то из центральной России. Он никогда не служил в городских храмах, а имел в домике на окраине города тайную домовую церковь, о существовании которой было известно лишь его духовным детям. А остальные знали его не как священника, а как юродивого. В любое время года он носил ватную телогрейку, а на руках вместо рукавиц – шерстяные носки. Некоторые считали его сумасшедшим. Другие догадывались, что перед ними – человек Божий, скрывающий свои мудрость и прозорливость под видом мнимого безумия.

Вот один из примеров его прозорливости. Как-то раз уборщицы из Свято-Ильинского храма, вымыв пол, присели отдохнуть. Постепенно и незаметно их задушевная беседа начала сменяться пустой болтовней. И тут в храм вошел отец Игнатий с дырявым мешком, из которого на свежевымытый пол так и сыпался мусор. Казалось бы, дальнейшее поведение женщин легко было предугадать. Но, как видно, в те времена люди были мудрее нас, и женщины, призадумавшись над странным поведением юродивого, поняли, что их пустословие и пересуды так же неприемлемы в храме, как грязь или мусор. Тем временем отец Игнатий, словно прочитав их мысли, потащил свой мешок за церковный порог...

Кстати, когда в конце 30-х годов родители Настеньки переехали в Архангельск, иеромонах Игнатий сделал предсказание и ее матери, Анне Николаевне. Встретив ее у собора, он трижды радостно воздел руки к небу и воскликнул: «Виноград-то, виноград-то какой насадила! А венцов, венцов-то сколько!» Надо сказать, что тогда эти странные слова не столько изумили, сколько испугали женщину. Смысл их стал понятен много позже. Речь шла о семерых ее детях. Все они выросли честными и работящими, почитающими Бога людьми. Один сын – Василий – погиб в Великую Отечественную войну, защищая Родину. А Настенька, как уже известно читателю, стала монахиней. Действительно, такие дети были настоящим «виноградом Господним», и мать, вырастившая и воспитавшая их, была достойна похвалы.

Я никогда не спрашивала мать Елевферию, чему учил ее духовный отец. Отчасти потому, что боялась вторгаться в ее внутренний мир. Тем более, что сама она почти не рассказывала про это. За исключением разве того, что он дал ей молитвенное правило – делать ежедневно по 300 земных поклонов, – которое она и выполняла до старости. Достоверно известно одно: итогом их общения стало то, что Настенька Неверова решила стать монахиней. В 1941 году в день Пресвятой Троицы отец Игнатий облек ее в одежды послушницы. Тогда ей исполнилось 26 лет. Инокиней же она стала лишь 42 года спустя, в 1983 году, а в мантию была пострижена в 1997-м. Ее послушнический искус длился около полувека! Даже для дореволюционных русских монастырей, насельницы которых, бывало, ожидали пострига десятилетия, этот срок кажется небывалым. А ведь Анастасия жила не в монастыре, а в миру, где ей встречалось немало хороших молодых людей, мечтавших о такой жене, как она. Как-то раз она упомянула о том, что ей 11 раз делали предложение выйти замуж. Причем среди тех, кто к ней сватался, были люди, работавшие в церкви. Один из них, регент, даже просил ее руки по-старинному, стоя перед ней на коленях. Такое замужество не требовало разрыва с Церковью и не было бы изменой Богу, поскольку Анастасия была всего лишь послушницей, не связанной никакими обетами. Но, избрав монашеский путь, она навсегда осталась верна ему. И если кто-то сочтет, что мать Елевферия не совершала никаких подвигов, я возражу: такую верность Христу иначе как подвигом не назовешь.

«Красная шапочка»

Я уже упоминала, что ее биографию можно уместить в нескольких строчках. Выучилась на повара, работала в столовой, потом, во время войны, – в воинской части, затем была продавщицей в небольшом магазинчике, а после выхода на пенсию работала в соборе и Всех-святском храме казначеей, певчей. Последние годы посещала Свято-Ильинский храм, где пела на левом клиросе. Вот, пожалуй, и все.

Но одновременно с этим у нее была другая, полная любви ко Господу жизнь. О ней она рассказывала мало, потому что не любила говорить о себе. Зато охотно вспоминала тех, давно умерших: архиереев, священников, монахинь, – с которыми ей приходилось встречаться и фотографии которых стояли у нее на полке рядом с иконами. Ее отношение к себе и к этим людям лучше всего можно было бы выразить словами преподобного Феодосия Сийского, говорившего: «Я не монах, но я видел монахов». Она считала себя не подвижницей, но той, кому посчастливилось видеть подвижников.

Надо сказать, что мать Елевферия была весьма яркой и интересной собеседницей. Причем очень честной, никогда не стремившейся показать себя с лучшей стороны. Помню, как она рассказывала о том, как на Пасху ходила поздравлять владыку Никона. Речь шла о епископе Никоне (Пурлевском), возглавлявшем Архангельскую епархию в 1935–1937 годах, а затем переведенном на Казанскую кафедру и вскоре расстрелянном. Настенька Неверова явилась к владыке в белом платьице и ярко-красном беретике, неся ему в подарок кремовый торт. Видимо, епископу пришлась по душе пылкая искренность девушки. Он принял подарок, поблагодарил ее и благословил иконой святителей Московских Петра, Алексия, Ионы и Филиппа, сказав, что ее будущего жениха будут звать Алексеем. Но прибавил: «Хоть и Пасха сейчас, но шапочку эту ты лучше не носи». Вспоминая эту историю о «красной шапочке», мать Елевферия с улыбкой говорила: «Вот ведь какая я тогда была глупая». Икону, подаренную епископом, она хранила всю жизнь. А за него всегда молилась и почитала как мученика. Несколько раз я слышала от нее страшный рассказ об аресте владыки Никона, обстоятельства же ареста она знала, вероятно, со слов его келейника, отца Серафима (Шинкарева), впоследствии архимандрита, насельника Троице-Сергиевой лавры. Кстати, за Анастасией действительно ухаживал хороший верующий паренек по имени Алексей. Но она отказала ему. Ведь в ту пору она была уже послушницей, невестой Христовой...

Однако чаще всего мать Елевферия рассказывала о последних насельницах Сурского монастыря, переживших и закрытие своего монастыря, и разгром своей общины в начале 40-х годов. «Они часто собирались вместе, человек по пять, у матушки Евдокии. Вместе молились и пели "псальмы" (то есть духовные стихи). Регентовала мать Агния. А я их, бывало, слушаю и плачу...» Особенно часто вспоминала она сурскую инокиню Наталию (Иванову), чей жизненный путь невозможно назвать иначе как крестным, – она прошла лагеря, изведала нищету и одиночество. Но при этом осталась верной Богу и никогда не роптала на Него. Между прочим, инокиня Наталия получила от Бога дар прозорливости и в свое время сказала Настеньке: «По тебе никто не станет плакать. А душу твою ангелы понесут»... Последние из бывших сурских сестер умерли в начале 70-х годов. От них у матери Елевферии сохранились кипарисовый парамандный крест, фотография отца Иоанна Кронштадтского, вилка с надписью «Сура», а также рукописный текст акафиста святому праведному отцу Иоанну. Судя по тому, что это – единственный акафист, где подробно говорится о Сурском монастыре, автором его вполне могла быть одна из тамошних сестер. Праведного Иоанна Кронштадтского мать Елевферия особенно почитала. Кстати, она часто называла его так, как это было принято среди сурских сестер, – «дорогой батюшка». А за монахинь и послушниц из Суры, чьи имена ей были известны, молилась до самой смерти.

После войны, когда стали открываться монастыри, она много паломничала. Не раз бывала в Троице-Сергиевой лавре, когда там поселился отец Серафим (Шинкарев). Между прочим, именно он благословил ее принять монашеский постриг, поскольку она медлила с этим, считая себя недостойной. Бывала и в Почаевской лавре, где у нее были два знакомых послушника, впоследствии ставшие монахами. Она не раз посылала им гостинцы, а ей от них на праздники приходили конверты, где оказывались не только открытки, но и чудесные образки Почаевской Божией Матери на глянцевой бумаге. Говоря о своих поездках в Почаевскую лавру, мать Елевферия упоминала и еще одного тамошнего монаха, с которым ей тоже приходилось встречаться, и показывала его фотографию, где он изображен сидящим, а вокруг него и на нем самом сидело множество белых голубей. К стыду своему, тогда я не обратила внимания на ее рассказы об этом старце с необычным именем Амфилохий. Лишь много позднее, купив книжку о преподобном Амфилохии Почаевском, увидела, что в ней напечатана точно такая фотография.

Триста поклонов

Матери Елевферии довелось жить во времена, когда Православие было гонимо. Многим людям те годы сейчас представляются исключительно мрачным засильем безраздельной «власти тьмы». Но я была удивлена, когда, в очередной раз вспоминая те годы, за шесть месяцев до смерти мать Елевферия сказала: «Да, какое тогда время было... чудное, сладкое время». И ее печальное лицо снова озарилось улыбкой. Возможно, потому, что те времена напоминали первохристианские – в Церкви остались самые стойкие, самые преданные Богу люди, которые не из книг, а по собственному опыту знали, что Он – с ними. Впрочем, это вовсе не значит, что им не доводилось ощущать отчаяние, страх и безысходность. Но их защитой были Бог, Его Пречистая Матерь, святые.

Как-то раз мать Елевферия рассказала: однажды, когда ее особенно одолевали скорбь и уныние, кто-то посоветовал ей сходить к иеромонаху Порфирию, жившему близ Воскресенской церкви. Верующие почитали его за старца. И тот дал девушке совет: «Читай тропарь и кондак Божией Матери. И не бойся ничего. Владычица Сама все управит».

Мать Елевферия следовала этому совету всю жизнь. И, хотя не раз случалось так, что ей грозила беда, Божия Матерь всегда хранила ее. Один из таких случаев невозможно назвать иначе как чудом. Во время Великой Отечественной войны мать Елевферия работала поваром в воинской части. Между прочим она рассказывала и о том, как в то время, когда она постоянно находилась на виду и не могла уединиться для молитвы, ей все-таки удавалось выполнять молитвенное правило из 300 поклонов, данное отцом Игнатием. Когда ее посылали в кладовую за продуктами, она делала там часть поклонов. А поскольку в течение дня ей неоднократно приходилось посещать кладовую, она успевала выполнить все правило...

Так вот, в ту пору или немного позднее на нее донесли, обвинив в том, что порции еды, которые она выдает, меньше по объему и весу, чем должно. Поскольку Анастасия была на хорошем счету, начальство решило проверить ее работу – она должна была на глаз разложить еду по порциям. Всю ночь перед этим она молилась Божией Матери, прося Ее о помощи. А на другой день на глазах комиссии разложила порции в полном соответствии с нормой. Об этом событии мне рассказывала сама мать Елевферия, желая показать, как Пресвятая Дева избавляет от бед и зол тех, кто почитает Ее и молится Ей.

Разумеется, читатель ждет рассказов о том, чему она учила или какие чудеса совершались по ее молитвам. Спешу разочаровать любителей таких историй: ничего подобного она не совершала. Более того – она никогда не стремилась казаться святой, обличать или поучать. Мне запомнилось, как, рассказывая об одной насельнице Холмогорского монастыря, инокине Евдокии, чья верность Христу граничила с мученичеством, она сказала: «Не помню, чтобы она кого-нибудь учила». И общавшихся с ней она наставляла не словами, а прежде всего – примером собственной жизни.

Я уже говорила, что она была общительной и улыбчивой. Но при этом вовсе не болтливой и легкомысленной. Многим она запомнилась прежде всего как строгая подвижница. Например, одна женщина рассказывала, что после причащения Святых Таин мать Елевферия старалась хранить молчание. Поэтому по выходе из храма безмолвно приветствовала ее поклоном, приложив палец к губам. Разговоров в церкви, особенно пустой болтовни, она не признавала. Впрочем, пустого «трепания языком» она не терпела и вне храма. Помню, как однажды мать Елевферия прервала мою болтовню щелчком по лбу: «Не мели языком зря – Бог за всякое пустое слово с нас взыщет». И припомнила историю из Древнего патерика о том, как некий прозорливый инок видел, как во время духовной беседы монахов с ними незримо пребывали ангелы. Когда же разговор перешел на житейские темы, между говорящими, невидимо для них, забегала грязная свинья, а ангелы исчезли... Она не любила, когда женщины приходили в храм ярко одетыми, и сама одевалась строго и всегда чисто и аккуратно. Впрочем, никогда не бранила и не награждала обидными прозвищами любительниц яркой одежды. Зато могла так метко и шутливо охарактеризовать подобный наряд, что самой его владелице становилось смешно. Раз, увидев на мне красную кофту, она стала умолять меня впредь не надевать «эту революцию». Ну что тут скажешь: выражается метко русский человек...

Жизнь по патерику

Любимой ее книгой после Нового Завета был Древний патерик. Во время одной из своих поездок на Кубань, где жил ее духовный отец, игумен Д., постригший ее в рясофор, она переписала патерик в ученические тетрадки в клетку. Таких тетрадок было восемь. Названия глав были выведены красной шариковой ручкой, а текст переписан настолько аккуратно, что читался без всякого труда. После всенощной, когда мы приходили домой к матери Елевферии, она усаживала меня рядом с собой на маленькую скамеечку и просила почитать. Главы для чтения выбирала сама. Были ли это ее любимые истории, или она считала их особенно назидательными для меня – с достоверностью сказать не могу. Помню рассказ о монахе, который, впав в уныние, увидел ангела, чередовавшего молитву с работой. А потом услышал голос: «И ты делай так же и спасешься». Возможно, мать Елевферия особенно любила Древний патерик потому, что он не только содержал высказывания святых отцов Египта и назидательные примеры из их житий, но и был весьма интересной книгой. И часто его пересказывала. В последние годы своей жизни, когда стали переиздаваться книги С. Нилуса и Е. Поселянина, а также жития святых, она читала и их. Но все-таки самой любимой книгой оставался именно Древний патерик.

Мать Елевферия была волевым человеком. Иначе бы ей просто не удалось выдержать столь долгое послушничество и жизнь во Христе среди безбожного мира. Будь она слабовольной, то вскоре сломилась бы духом и стала жить, как все. Пожалуй, она была даже властной – любила, чтобы ее слушались, хотя никогда не принуждала к этому, и ее собеседник всегда был волен поступать по-своему. А однажды призналась, что хотела бы в постриге носить имя Архелая («начальствующая над людьми»). Но, с другой стороны, она никогда не искала славы и не любила лести и похвал. Человеку, который написал о ней статью под характерным названием «Свеча, горящая во тьме», строго-настрого запретила впредь ее «пропечатывать». Когда в конце 80-х годов кто-то хотел написать ее портрет – наотрез отказалась. Такой же отказ она дала и тележурналистам, пожелавшим снять о ней передачу. Так что пусть читатель делает выводы сам.

Будучи послушницей, а потом и монахиней, мать Елевферия всю жизнь прожила в миру. Впрочем, в те времена таких, как она, было много. Ведь до конца 80-х годов женские обители были немногочисленны и не могли вместить всех желающих. Кроме того, именно ей пришлось заботиться о матери, а позднее она сама уже была немолода и больна и вряд ли могла справиться с послушаниями. Надо сказать, что она понимала, насколько тяжело и опасно быть монахиней в миру. В подтверждение этому мать Елевферия опять-таки вспоминала слова отцов из Древнего патерика: «Монах вне монастыря – словно рыба на суше». Или историю о том, как некая девочка, встретив преподобного Арсения Великого, спросила его, кто он. И услышав, что он – монах, сказала: «Если ты монах, то иди в монастырь». И она не раз говорила: «А мне бы хоть умереть в монастыре». Но это ее желание так и не сбылось.

Последнее испытание

В 1995 году мать Елевферия перенесла инсульт. О своей близкой смерти она упоминала не раз. Но тогда она выжила, хотя уже больше не могла посещать храм. Казалось, у нее была отнята последняя радость. Но она считала это милостью Божией и говорила приходившим к ней: «Мне Господь еще оставил время покаяться».

Летом 1996 года, по благословению епископа Архангельского и Холмогорского Пантелеимона (Долганова) она была пострижена в мантию с именем Елевферия. Очевидцы этого рассказывали, что все время, пока совершался постриг, она проплакала. Возможно, постриг был ее последней радостью в те два года, что она прожила после инсульта. А бед было намного больше. Прогрессировавшая слепота, невозможность посещать храм и – одиночество. Хотя я говорила, что мать Елевферия была весьма общительной и у нее было много знакомых, но при жизни мы не всегда воспринимали ее всерьез. Мы видели в ней не подвижницу, а всего лишь обыкновенную старушку-монахиню. И не задумывались о том, что можно попытаться помочь ей... А она, слепая и беспомощная, еще находила силы утешать нас, в то время как ее собственные скорби и муки были намного тяжелее...

Во второй половине августа 1997 года, на ощупь передвигаясь по квартире, она сломала шейку бедра. Одна из знакомых матери Елевферии, М. Ю. К-ва, посетившая ее накануне, потом вспоминала, как та сказала ей: «Последним моим испытанием будет болезнь». А потом прибавила: «Это для венца».

Мне приходилось видеть много смертей. Но такой смерти, как у матери Елевферии, – никогда прежде. И речь идет вовсе не о том, что кончина ее была быстрой и безболезненной, какой обычно представляют смерть праведника. Нет, она умирала мучительно, страдая от болей и пролежней. Но это была именно мирная кончина: она не обвиняла никого в своих страданиях. Лишь когда ее переворачивали и боли становились нестерпимыми, негромко стонала.

Последние недели перед смертью мать Елевферия находилась в полубессознательном состоянии. Но, приходя в себя, начинала тихо петь своим тонким голосом (как она говорила, «сопранчиком»): «Господи, помилуй».

Она умерла в ночь на 15 сентября 1997 года. Отпели мать Елевферию в Свято-Ильинском храме, с которым были связаны многие события ее жизни. А похоронили на тамошнем кладбище, где ранее нашли вечный покой последние архангельские монахини, которых она знала и у которых училась монашеской жизни.

Года три назад я рассказывала на богословских курсах о подвижниках города Архангельска. В том числе и о ней. Спустя неделю одна из слушательниц, В., передала мне записку со своими воспоминаниями о матери Елевферии. Вернее, об одной-единственной встрече с ней. Это произошло в июле 1992 года, когда В., в ту пору 17-летняя девушка, собиравшаяся поступать в архангельский пединститут, попала на богослужение в Заостровский храм. О дальнейшем будет рассказывать она сама.

«...Внимание мое привлекла одна старушка в длинном черном одеянии. Мне она сразу понравилась своим смирением, кротостью, даже не знаю, чем. От нее как будто какой-то дух исходил благодатный. К ней тянуло как магнитом. Вот ведь какие люди бывают! Отец Герман как-то в проповеди говорил, что в некоторых людях есть такой дух, и к ним тянет окружающих. Я в этом убедилась. До чего же хорошая старушка, Божий человек! Через некоторое время я встретила матушку в Ильинском соборе. Мы там были с моим новым знакомым. Матушка спросила: "Это твой жених?" И он действительно скоро стал моим женихом, а теперь и мужем. Вот и все мое знакомство с этой необыкновенной женщиной. Она ничего особенного не сделала и не сказала, но осталось такое светлое чувство, незабываемое. И хоть она была и во всем черном, и сама темноглазая, но мне она представляется светлой, лучистой. И мне грустно, что я больше не могу ее видеть, и радостно, что в моей жизни был такой эпизод. Всего-то эпизод! Но не случайный. Много в моей жизни было знакомых старушек – но ведь они не оставили такого впечатления. Я убеждена, что она необыкновенный человек, так как впечатление было очень глубоким от краткой встречи, и я помню до сих пор».

Эти слова говорят сами за себя. И к ним вряд ли стоит добавлять что-то еще. Дай, Господи, и нам прожить так, чтобы и о нас кто-то потом вспо-мнил с такой же радостью и с таким светлым чувством, как эта девушка – о матери Елевферии.